Нажмите "Enter", чтобы перейти к содержанию

Рассказы сибирских охотников – Охотничьи рассказы / Сибирский охотник

Особенности таёжной охоты. Рассказ. Кто бы мог подумать…

Особенности таёжной охоты

Рассказ

 

В семидесятых годах прошлого века, во всём Советском Союзе не было, пожалуй, ни одного человека, который бы не знал, как расшифровывается гулкое сокращение — БАМ. Байкало-Амурская магистраль без всякого преувеличения была стройкой века, ибо она решала очень важные для страны задачи.

Однако с точки зрения простых сибиряков, живущих в таёжной глуши, строящаяся магистраль доставляла им немало неудобств.

— Эх, ребята, — вздыхал один из местных охотников, — вам-то что: отслужите действительную службу да и возвернётесь домой. Ежели, конечно, не отправят вас на границу с Китаем — там сейчас шибко неспокойно.

— Наше дело солдатское, — согласился сержант железнодорожных войск, — куда прикажут, туда и поедем. Ну а ты-то, Фрол Иваныч, чего переживаешь? Магистраль прошла рядом с посёлком, пассажирский поезд начал ходить… Стало быть, в отпуск или ещё по какой надобности съездить на *материк стало много проще.

— Так-то оно так, — вынужденно соглашался тот. — Да вот незадача: слишком много пришлых людей появилось: и в поселке, и в тайге. Кого теперь тут только нету: и солдаты, и залётные шабашники, что приехали за «длинным рублём», и начальство разное, и даже разбитные бабёнки добрались до нашей глуши…

«Это верно, — заметил про себя сержант, — даже командующий железнодорожными войсками, и тот прикатил на БАМ в своем комфортабельном спецвагоне с комнатой для совещаний, столовой, спальней и, черт знает, с чем еще. Ну а с генерал-полковником прибыла свита: генералы с меньшим количеством звезд на погонах, полковники, майоры, лейтенанты, не говоря уж о сержантах и рядовых». — Но вслух спросил:

— И что?..

— Да почти ничего, — недовольно ответил Фрол, и невнятно чертыхнулся. — Раньше-то в тайге было много и ягод, и орехов… Грибов — тех вообще без счета. Было много зверья и прочей дичи. А теперь? Теперь, чтобы добыть завалящего кабана, нужно забираться в глушь, верст за тридцать и даже дальше.

— Вот за этим зайцем, — он показал рукой на сковороду, стоящую посреди грубо сколоченного стола, — полдня гонялся. Верст на десять пришлось от железки уходить. За сохатых вообще молчу — который год их не вижу, — бывалый охотник с досады выпил с полкружки браги. — А ведь раньше здесь и медведи водились…

— Но тайга-то начинается за твоим огородом, — возразил сержант и сделал пару глотков из своей кружки. — Неужто здесь вообще дичи не осталось?

— Не осталось однако. Не столько добыли, сколько распугали. И тайгу испоганили: кругом попадаются кострища, пустые бутылки, консервные банки и прочий мусор. Почто ж так можно? Ведь тайга нас кормит. До этого БАМа во многих местах окрест нашего поселка были зимовья устроены. А теперь все они в порухе: стоят без окон, без дверей, а некоторые и вовсе сгорели.

— Да ни один из местных на это не сподобится, — убежденно заявил рассказчик. — Потому как начинали строить те зимовья еще наши отцы и деды, — пояснил он. — Рубили срубы, сбивали печи, ладили крыши… — не по приказу начальства, а сами для себя строили.

— А зачем они нужны, те зимовья? — спросил другой солдат.

— Чудак-человек! — усмехнулся Фрол. — Это в городах есть гостиницы и магазины, а в тайге такого отродясь не бывало. Всякое ведь может случиться, особенно — зимой: и в полынью можно угодить, и зверь может подрать… Да мало ли что еще? И ежели такое случится хотя бы в нескольких верстах от зимовья, то и человек спасётся однако. Она хоть и неказистая избёнка-то, но там завсегда есть спички, сухие дрова и какой-никакой провиант: ну, там, крупа, макароны, соль, чай… Зимой, случается, что охотники оставляют и что-то от добытого зверя — ну, то, что им тащить в поселок несподручно.

Он закурил очередную папироску и продолжил:

— Когда этого БАМа не было, здесь знаешь, какая охота была? Э, ребята, вы о таком и не слыхивали.

— Так расскажи! Расскажи, Фрол Иваныч!

— Это можно, — согласился тот и отхлебнул из своей кружки забористой браги. — Вот как я, к примеру, ходил на уток?

— Ну и как?

— А очень просто. Беру ружьецо, патронташ закидываю себе на плечо, и выхожу на крыльцо своей хаты. И просто стою. Бывает, что полчаса стою, а случается и поболе…

— Зачем?

— Жду, когда утки недалече от моей хаты пролетят. Потом прицеливаюсь и бах! — стреляю. У меня тогда собака была, специально натасканная на пернатую дичь, — пояснил он. — Пока я курю, она уже приносит утку, кладёт на крыльцо и смотрит мне в глаза. Как бы спрашивая: «Ну что, хозяин? Еще будешь уток бить или на этом шабаш? А я бы еще поохотился — озерцо, что они облюбовали, недалече однако. Если что — я мигом сгоняю…»

— Ну а дальше?

— Чего ж тут непонятного? Появляется еще одна стая уток, стало быть, стреляю, не появляется — курю. Пару штук добыл — и довольно. Мне больше-то и не надо. А если по какой надобности нужно больше, ну что ж, еще маленько поохочусь, не сходя со своего крыльца.

Слушатели удивленно качали головами.

— Или вон видите, около сарая две лайки в холодке дрыхнут?

— Видим, Фрол Иваныч.

— Очень умные собачки. Изгороди-то вокруг моей хаты, можно сказать, что и нету. Так, покосившиеся столбики остались да прожилины из жердей, и то не везде. А вот без моего дозволения в тайгу не уйдут. Нет, не уйдут…

— Но почему, если перемахнуть через ограду им ничего не стоит?

— Что верно, то верно: это для них не преграда. Но пока я не разрешу им промышлять в тайге, так и будут сидеть, словно на привязи.

— Да ладно! — усомнились ребята. — Проголодаются — сбегут и без разрешения.

— Не угадал однако, — усмехнулся бывалый охотник. — Не уйдут они в тайгу, даже если я их три дня кормить не буду. А как только свистну и дам отмашку — только их и видели! Бывает, сутки в тайге пропадают, а случается — и двое. Это с виду они добродушные и хвостами машут, а в тайге на их пути лучше не попадаться: могут и порвать. Собаки умные и потому по тайге они не просто бегают, словно беспородные дворняги, а идут особым порядком. Вон тот, темный кобель Верный, всегда бежит впереди — он в своей стае за вожака, а та рыжеватая сука Найда будет бежать в шагах двадцати позади и непременно сбоку от его следа.

— Почему?

— Точно не знаю. Но думаю, что им так сподручнее охотиться. Я же говорил давеча, что шибко умные собачки. Был как-то такой случай. Отпустил я их в тайгу, и дня два их не было видно: то ли далеко ушли, то ли еще что… А потом слышу — Верный, вроде, лает, далеко однако, но я-то завсегда своего кобеля отличу по голосу. Прислушался и верно: Найда ему вторит.

— Эка невидаль — собачий лай, — скептически заметил сержант. — На то они и собаки, чтобы лаять.

— Не скажи, служивый, не скажи… За всех собак не поручусь — может, кто и без дела лает. В городах, сказывают, и вовсе каких-то дармоедов держат — болонок или там пуделей, которые и леса-то никогда не видели. Такие, если окажутся в тайге, то не доживут и до вечера, сожрут их однако лисы или волки. Но я-то своих собак знаю, и по их лаю разумею, что они зверя гонят.

— Да ладно! – не поверили ребята. — Байку нам травишь, а мы и уши развесили…

— Зачем же мне байки сказывать, если и взаправду так случилось? А раз собаки мои, то куда они гонят зверя? Знамо дело — к своему хозяину. Не стал я мешкать, схватил со стены ружье, зарядил оба ствола жаканами — бог ведает, кого они гонят — и поджидаю около изгороди. А лай всё ближе, ближе… Смотрю — мать честная! — лося гонят прямехонько ко мне во двор! Подогнали его поближе и расступились, чтоб не зацепило их зарядом. Я же говорил, умные собаки…

— Ну и?

— Что ну? С двух стволов, да еще жаканами, завалил я того лося. Зверь, правда, был не матерый, молодой лось попался.

— А потом?

— Потом-то? — переспросил по своему обыкновению Фрол. — Ну, шкуру я снял, тушу разделал, мясо по большей части раздал родне, друзьям и соседям — куда ж мне одному столько-то? А тут и участковый примчался на мотоцикле: «Мол, что ж ты, сукин сын, охотишься на лосей, если охота еще не разрешена?»

— А ты?

— А что я? Говорю участковому: «Так я, Прохор Семёныч, сегодня в тайгу не хаживал. Сохатый сам едва не влетел на мое подворье, еще бы чуть, и он натворил бы здесь делов… Что ж мне оставалось делать? Ждать, когда он всё здесь сокрушит? Ну, я и стрельнул пару раз… Самооборона однако…

— Что ж дальше было?

— Дальше-то? — переспросил Фрол Иванович. — Вижу, участковый мне не верит и с подковыркой так спрашивает: «А собаки твои тут не при чём однако?» — Ну я и ответствую: «Откуда мне знать, при чём они тут или не при чём? Они без меня в тайге промышляли. А кто там на кого налетел: лось на них или они на него — мне про то неведомо. Они хотя и умные собачки, но не взыщи — ни разу не грамотные. Откуда же им знать, что охота еще не разрешена?»

Фрол Иванович еще отхлебнул браги, закусил заячьей лопаткой и продолжил:

— И говорю далее: «Понимаю, Прохор Семёныч, служба у тебя беспокойная: чего ни случись — тебя же первого и тормошат. Ночь, полночь — без разницы. Ну а что до того сохатого, то моей вины здесь нет. Я ведь и с подворья своего никуда не отходил. Так что, давай к столу, посидим, потолкуем о том, о сём… Бражка есть, закусь — и вовсе первый сорт: жаркое из парной лосятины».

— И чем же закончилась та история?

— Нормально закончилась. Жбан бражки уговорили и две сковороды жареного мясца умяли под это дело. Еще я ему заднюю ногу отдал. Пусть свою жену и детишек побалует. Участковый у нас мужик с понятием, — добавил Фрол Иванович, и допил брагу из своей кружки, — зазря цепляться не станет.

Потом вытер губы тыльной стороной ладони и спросил:

— А что, служивые, брага-то еще есть или вся вышла?

— Нет, дядя Фрол, кончилась брага. Под такую закуску и двух жбанов может не хватить…

— Тогда пошёл-ка я спать, ребята, — хозяин дома встал с лавки и его молодым собутыльникам стало заметно, что того изрядно покачивает. — Что-то меня в сон клонит, — добавил он и тяжело взошел на старое, давно некрашеное крыльцо. — Но ежели завтра или еще когда разживетесь бражкой, то заходите на огонёк — я много историй знаю…

 

Виктор Аннинский,

2013 г.

Пояснение к тексту:

*Материк — традиционное для Сибири, а особенно для районов Крайнего Севера, название Европейской части России, а также более обжитых и населенных регионов Южной Сибири.

P.S. В основе сюжета лежат реальные события.

***

© Виктор Аннинский

Рассказы и новеллы об армии и флоте. Избранное:

«Солдатское казино» — https://www.litprichal.ru/work/214962

«Политически неграмотная корова» — https://www.litprichal.ru/work/212364

«Понедельник — день веселый» — https://www.litprichal.ru/work/214803

«Двадцатилетний генерал» — https://www.litprichal.ru/work/212357

«Herrкомендант» — https://www.litprichal.ru/work/212349

 

«Анархистский батальон» — https://www.litprichal.ru/work/212353

«Комендантское танго» — https://www.litprichal.ru/work/212358

«Друг, оставь покурить!» — https://www.litprichal.ru/work/212376

«Санаторий» призывного типа» — https://www.litprichal.ru/work/212375

«Пьяный проспится, дурак — никогда…» — https://www.litprichal.ru/work/212371

 

«Парадоксы армейской службы» — https://www.litprichal.ru/work/212363

«Герой дня» — https://www.litprichal.ru/work/214272

«In vino veritas». Новелла — https://www.litprichal.ru/work/216239

 

www.litprichal.ru

Рассказы промыслового охотника. / Сибирский охотник

Карпов А.В. 

Охота на медведя

Скрип двери и шёпот входящего в зимовьё отца: «Медведь!» мгновенно заставил меня вскочить с жёстких нар и забыть о разболевшейся голове.

— Где?

— Вон там вышел, — спокойно произносит отец, показывая рукой на противоположный берег и вслушиваясь в гомон лаек.

— А где собаки?

— Вулкан переплыл, остальные — не знаю.

Сомнения, конечно, есть. Если косолапый видел человека и хватил чутьём людского духу, то его никакой сворой не остановить, а бегать за ним по тайге — занятие неблагодарное.

Но накатывающийся собачий лай не умолкал.

Мысли — чётко и быстро: «В магазине карабина пять патронов. Всего пять! А вдруг?.. Ружьё отцу для подстраховки, «Белку» не берём — лучше двустволку двадцать восьмого».

Сдёрнул с гвоздя, переломил — пусто: «Чё-о-о-рт! Где патроны!?»

Прыжок к рюкзаку с боеприпасами.

Четыре пулевых из патронташа вон, два — в стволы, два — в карман, пачку карабинных — туда же. Готов!

Отец тоже — лодка уже на воде, он — с шестом.

Ширина речки пятнадцать метров — четыре толчка в полтечения опытной рукой. Зверь на острове, заросшем ивняком и ольховником. А за островом старица глубокая, сверху упирающаяся в огромный залом.

А собаки орут всё слышней, да не отрывисто и заливисто, как на собольку какого, а как в трубу, с придыханием, — на зверя лютого.

Ткнулись в гальку косы в начале острова. Режу кустами к залому, а тут деваться некуда — взбирайся на него и сотню метров скачи, аки гимнастка на бревне. И не слышно теперь лая — поток водяной всё заглушает.

Зато увидел: стоят себе Лайка со Шпаной, как на картинке, семейной парочкой, на косе повыше порога, рты, как в немом кино разевают и головами крутят. А сыночек их Загря мечется как угорелый по кромке воды, на рёв исходит.

А Вулкашкин-то-таракашкин каков? А? Держит косолапого так, как мало кто может. Он мишку специально до чистого места допустил, чтобы кусты да валежник не мешали, и только тут свою дикую пляску затеял. Он его не за штаны — не-ет! Он ему в морду лезет!

А медведю-то деться куда, когда бестия рыжая длинноногая так и норовит за кожанку носа хапнуть?

Метров с четырёх начинает, на полных ногах ещё. Но чем ближе к зверю, тем ниже задние лапы подгибаются, а как к морде, так уж ползёт, припав и на передние ноги. Не выдерживают мишкины нервы — как врежет лапой когтистой, но в пустоту только — нет уж там никого. Летит в тот миг кобель хвостом вперёд, как пробка из бутылки в Новый год. Приземлится и снова на приступ. В иной раз всё, кажется, достал его медведь, но нет — живой, бродяга.

Нет времени на собак смотреть — всё вниманье залому. Здесь, под ногами, главная опасность. Краем глаза уловил, что Загря прыгнул в воду, его чёрная голова мелькает в кипи порога — то появится, то исчезнет.

Мне ему не помочь, но есть шанс, что пронесёт его мимо залома и ниже на косу выкинет.

Ближе к концу залома, где самая стремнина с пеной вбивает в него летящую воду, вынырнула Загрина голова, и он с ходу лапами ловится за склизлое бревно. Но поток такой бурный, что добычу свою просто не выпустит — он собаку под бревна тянет — топит, топит, в пучину засасывает. И видно, что из последних сил кобель держится. Долго-долго не видно Загри, сердце уж сжалось от безвозвратной потери. Но вынырнул вдруг, появился чуть ближе, с ходу цепляется лапами за бревно, подтягивается, как заправский гимнаст, и в секунду уже наверху. Рванул, семеня, — с бревна на бревно, на ходу пытаясь сбросить с себя лишнюю воду. Молодец! Вот сейчас начнётся настоящий концерт! Теперь они спляшут-споют дуэтом так, что мишке мало не покажется!

Загря тоже солист, каких поискать, но партия у него своя, от вулкановской отличная. Он зверю в морду не лезет, он у всех… промежность рвёт! Шкурка там у зверя мягонькая, волосатость низкая — он этим и пользуется. С ним одна лишь проблема была — позволял себе нажраться до отвала тем, кого положит.

Почти конец залома — лишь два бревна впереди. Кинул взгляд вдоль берега туда, где идёт первобытный танец в исполнении одного медведя и двух собак.

Подскакивая на дыбы, сотрясая жирным студенисто трясущимся телом, с разворотом то в одну, то в другую стороны, в попытке поймать хоть одного из кобелей, крутился огромный медведь, размером с небольшого бегемота.

Вот он загнал свой зад в кусты, защищаясь только против рыжего Вулкана и бросая быстрые взгляды в сторону Загри, ловящего удобный для атаки момент.

Но вдруг увидел медведь основного противника, стоящего с карабином на бревне, — меня увидел. И вмиг собаки превратились для него лишь в назойливых мух, надоедающих своим жужжанием. «Стреляй! Сейчас пойдёт — собаки не остановят!» — это главный мой рассудочный голос.

Но только башку одну видно, а лоб не прошибёшь! Нету тела, нету — деревьями и кустами закрыто.

Хоть бы палку для упора! С руки — самый сложный выстрел! Ну да ладно!

Бах! — толчок отдачи заслоняет стволом мишень, но медлить нельзя и быстро передёргиваю затвор. Медведь голову поднял и вверх её тянет, в самое небо.

Бах! — пуля уходит в то место, где долю секунды назад было ухо зверя.

Бегу через кусты и слышу, что рвут собаки его, бедного. Без лая, с одним звериным рычанием, от которого мороз по коже. С умопомешательством, присущим лайкам.

Подскочил, ещё остерегаясь, с готовым к выстрелу карабином у плеча.

Лежит Топтыгин на спине, лапы с чесалками мощными в разные стороны разбросав. Чёрный между задних ног у него — морда и манишка белая уже в крови вся, а рыжий шею разгрызает, шерстью отплёвывается.

— Фу-у-у! Нельзя-а-а!!!— но плевать им на меня — это их добыча.

— Пошёл отсюда! — откидываю обезумевшего Загрю сапогом и замахиваюсь на него прикладом. Но всегда послушный и ласковый пёс, не обращая на меня внимания, вновь со звериным рыком вгрызается в медвежью плоть.

Что делать? Как их остановить? — палками по хребтам у нас не принято!

Положив карабин, хватаю Загрю одной рукой за шкирку, другой сгребаю шкуру у крестца и в два прыжка — к ближайшей яме с водой. Вскидываю его над собой — и в воду, с полного размаха — брызги в разные стороны. Но не повлияло это на него — рванул он между ног опять к медведю.

Ловлю его и снова в воду — теперь уже топлю, удерживая сапогом.

Он бьётся, бедный, под ногой, но мне его надо в чувство привести.

Выдернув из воды, глянул в глаза — добрыми стали, такими как всегда. Потрепал за ухом, похлопал по боку и отпустил.

Теперь ко второму — ванну от бешенства устроить! Но с этим сложнее, у него характер такой, что и хапнуть в этом состоянии может.

Но ничего! Справимся!

Уже выкупал Вулкана, когда заметил подходившего с ружьём наизготовку отца.

— О! Так он добрый, а мне показался небольшим, — говорит отец, обходя добычу.

Я тоже начинаю внимательно разглядывать поверженного хозяина тайги. И замечаю, что грудная клетка у него ходит! От дыхания ходит!

— Папа, дай нож.

— Нож? — растерянно спохватывается отец, — а я не взял! Топор вот.

Грех-то какой! Грех! — щемит сердце от того, что сразу зверя не добил, хотя и понимаю, что душа его давно уже на небесах.

— Ружьё, — протягиваю руку к отцу, беру у него ружьё, спускаю предохранитель, прикладываюсь и стреляю в ещё спокойно бьющееся сердце.

После выстрела собаки замолкают, отходят, устраивают себе лёжки и как ни в чём не бывало, принимаются себя вылизывать.

Отец подходит к голове медведя, поворачивает её носком сапога и начинает внимательно что-то разглядывать. Потом ставит ногу на голову как на мяч, с усилием её перекатывает и только после этого произносит:

— Ладно ударил — точно между глаз. Пуля срикошетила, но череп хрустит — развалился.

Подхожу к медведю, встаю перед ним на одно колено и, похлопывая его по груди, прошу и за собак, и за себя:

— Прости нас, дедушка Амикан!

Вулкан

— Чего это они там? — с напряжением в голосе, вслушиваясь в странный лай собак, спрашивает подошедший сзади отец.

— Сам не пойму! — лихорадочно пытаясь сообразить, что там произошло, отвечаю я.

Все лаи собак в тайге тебе известны и давно изучены — опытом наработаны. Их, в общем-то, и немного, но все разные, как разные и сами собаки с их манерами облаивать зверя.

Наших мы понимаем без переводчика: взлаяла собачка коротко раз или два, считай, что на рябчиков напоролась; начинает редко лаять — отдельными гавками, а потом колокольчиком беззлобно зазвенела — считай бельчонку нюхтит, бегая от дерева к дереву, от посорки к посорке и наконец увидела; лают «у чёрта на куличках» — скорее всего соболь, хотя тут от собачки зависит, от её пристрастий. Сучки, бывает, такое вытворяют: вроде за соболем пошла, — бежишь за ней километра три, а она белочку лает. И не знаешь, бить её этой белкой или миловать. На следующий день то же самое — голосит лайка в горе, где километр через гарь лезть надо. «Всё! — думаешь, — если там белка, издевательств её терпеть больше не буду!» Подходишь — соболь. Да такой котяра! «Ну, угодила, хорошая моя!» — радуешься до следующей белки, найденной на пределе слышимости.

Иные пишут и говорят: «А я вот точно по голосу различаю — белка там или соболь!» Но лукавят они, думаю, для форсу больше болтают. Скольких собак-пушников слышал-переслышал, — различий до сих пор не понимаю. Может, конечно, мне и не дано.

Вот глухаришек лаять — это наука особая и далеко не всем собакам доступная. Глухари, как чувствуют, вроде, под какой собакой сидеть, а от какой срываться. Иная всего пару раз «гав» скажет, а он уже полетел. Другая беснуется внизу, дерево грызёт, запрыгнуть на него пытается, а глухарь лишь внимательно за ней наблюдает и обязательно тебя дождётся. Лучше всех у нас Вулкан их лаял, да так, что думаешь: «Это больше, чем природа! Тут интеллектом попахивает!» Он глухаришку найдёт, сядет под другое дерево, метрах в пятнадцати-двадцати от того, где тот сидит, и орёт как придурок, да длинно так: «Га-аф!», секунд через десять снова «Га-аф!», потом снова… Идёшь к нему и думаешь, что он просто спятил. Да и не ты один, — другие собаки прибегут, издаля на него посмотрят — только что пальцем у виска не крутят и дальше подадутся. А ты всё же усомнишься в своём диагнозе и давай поверху глазеть. Взглядом на птичку наткнешься, так сам обалдеешь. Но это только первый раз — потом привыкнешь.

Копытные — это статья особая. К ним и отношение разных собак разное. Есть такие, для которых и нет вроде ни лосей, ни оленей. Таким собачкам на пушной охоте цены нет, не отвлекает их ничего от основного занятия. Иной, бывает, хвастается:

— А вот у меня кобель зверовой — сохатого влёт берёт! Ничего ему больше не надо!

— Ну, раз ничего другого не надо, так ты сохатых одних и гоняй, что толку его по соболю пускать? — ответишь.

На соболёвке с такой собакой маята одна. Ты пару раз из-под неё зверя возьмешь и, если ей понравилось это занятие, то, считай, собаку будешь только ради лосей и кормить. Пропала она теперь для соболёвки. Тут как не крути, одно её ждёт — смерть на рогах или под копытами любимого объекта, либо от руки хозяина, которому надоест постоянно терять работника и от него зависеть.

В тайге ведь жизнь выбора тебе почти не оставляет. И сантименты там неуместны, поскольку всё бытиё направлено в сторону жёсткого рационализма, где та же собака, пусть она друг и товарищ твой, подлежит неизбежной ликвидации, если её поведение противоречит промысловому уставу. И вина за потерю хорошей собаки чаще лежит не на ней самой, а на её владельце из-за того, что это он не просчитал возможных последствий от каких-либо собачьих деяний. Не очень часто встретишь собачку, составляющую единое целое со своим хозяином, когда не ты под неё подстраиваешься, а она под тебя. Когда она, как добрая жена или мать, чувствует, что тебе в тот или иной момент надо — то ли мясо добывать, то ли соболюшек гонять. И этого никаким битьём добиться нельзя — одной лишь любовью к ней, за которую она тебя возблагодарит во сто крат своей работой.

Чаще всего встречу с копытным слышишь только собачьим взрёвом «Ававававав!», а дальше последует молчаливая гонка, продолжительность которой зависит как от собаки, так и от зверя. Обычно от лайки срывается любой зверь, а дальше всё зависит от того, что у него на уме. Согжои, лосихи с тарагаями и косули по лесостепным местам идут от собак безостановочно, а изюбришки да кабарожки, где они есть, — те могут на отстой заскочить, если имеется он поблизости.

Встают бесстрашно под собакой в основном только быки — сохатые, которые силу за собой чувствуют и собака для них вроде как и не угроза вовсе. Этот смело в бой вступит и кто из них ту битву выиграет, никто не ведает. Чем больше агрессия зверя, тем больше агрессия собак. Иная не только на хребет запрыгнет, но и на носу у сохатого повиснет, но такие долго не живут. Хороша собачка та, которая заигрывает со зверем, вроде как балуется. Чуть потявкает, приближаясь, и отбежит, с другого боку зайдёт и снова потявкает. Да если она ещё и масти светленькой, а не черна как голяшка, так под такой собачкой любой зверь встать может — поиграться. И лай всегда по зверю характерный, не ровный, а переменчивый и злости разной, без которой здесь не обходится.

По медведю лай другой, от всех отличный. Тут сразу поймёшь, на кого товарищи собаки напоролись. На него и не лай, вроде, а вой какой-то нутряной, у-ух! — неприятный. Правда для иных собак, таких как мой Шпана, их как и копытных, не существовало. Так, разве что, побрехать в ту сторону, за компанию с другими собаками.

Я это, конечно, только о своих собачках толкую, — с вашими, может быть, всё по-другому.

Лай действительно был странным. Вначале взревел Вулкан — пронзительно и азартно, как по видимому зверю, но вскоре к нему присоединился Шпана, и тон лая заметно возрос, перейдя в визгливую, задыхающуюся от задора фазу. Потом он вдруг резко замолк, выждал какое-то время и возродился звуками драки.

— Это живой соболь в капкане! — почти одновременно озвучиваем мы свою догадку. Эта мысль срывает нас с места и заставляет бежать к собакам.

И я уже точно знаю, в каком капкане соболюшка: на той стороне Дикой, на угоре, — высокий капкан. Потому они сразу и не смогли до него добраться. И мне жалко этого соболя, жалко. Не из-за потери добычи, а из-за бестолковой утраты живого существа. Я злюсь на собак из-за того, что они живодёры и сволочи, хотя и осознаю, что не будь они такими, не видать бы нам соболей вообще.

Уже поднялся на террасу и вышел на лыжню чудницы, когда драка, судя по звукам, была завершена, и мне навстречу, из-за поворота, появляется Шпана с видом нашкодившего, но осознающего свою вину собачьего субъекта, держа в зубах заднюю половинку соболя. Отлично понимая, чем может ему грозить наша встреча, он загодя благоразумно сходит с лыжни и, поджав хвост, вжимаясь всем телом в снег, лишь бросая в мою сторону косые взгляды, начинает по склону меня обегать. Мой замах на него таяком и вырвавшаяся тирада о том, что я думаю конкретно о нём и о собаках вообще, придаёт ему заметное ускорение. Обежав меня, Шпана вновь выскакивает на лыжню и спешит к приближающемуся отцу. Но, не добегая до него десяти шагов, аккуратно, как бы с поклоном, кладёт перед ним остатки соболя, выслушивая заодно и его тираду, из которой можно различить только «…гад такой!..», и скрывается с наших глаз.

Вулкашкин же, как ни в чём не бывало, со спокойным выражением на морде, лежит чуть поодаль от ловушки и нагло жрёт сойку, когда-то подвешенную под капкан в качестве дополнительной наживки. И всё его обличье говорит нам о том, что он тут товарищ сторонний, он, вот де, только мимо пробегал и увидел валяющуюся внизу под капканом птичку и, дабы добру не пропадать, решил её съесть; что он не имеет никакого отношения к оставшейся в капкане лопатке соболя, а про весь истолченный в округе снег, забрызганный кровью, он и знать не знает и ведать не ведает. Не особо обращая внимание на наши высказывания, он дожёвывает свою нечаянную добычу и, отойдя чуть поодаль, усаживается и принимается внимательно наблюдать за своими двуногими коллегами.

А мы приступаем сначала к хаотичным, а потом планомерным поискам второй половинки соболя, перерывая снятыми лыжами весь снег в тех местах, где нынче ступала нога собаки. Но это занятие нам успеха не приносит, и вскоре мне становится ясно, что ничего мы здесь не найдём. Об этом же говорит хитренькое лукавство в глазах Вулкана, который, по-моему, скоро должен начать ухмыляться, приговаривая: «Ищите, ищите! Авось обрящете!»

— Ну, он же не должен его съесть?! — негодует отец, и я прошу его уйти в зимовьё и увести с собой собак.

Увидев, что поиски прекратились и мы намерены тронуться в путь, Вулкан с радостью победителя срывается с места и исчезает по путику в сторону зимовья. А я вновь осматриваю всё в округе и, не найдя вблизи ловушки ничего подозрительного, с чувством обманутого человека разворачиваю лыжи домой, вглядываясь по сторонам в надежде разгадать собачий подвох.

Вскоре замечаю чуть потревоженный снег на кусте, вплотную примыкающему к большому кедру и отстоящему в трёх метрах от лыжни. Перед кустом и за ним никаких следов нет, но я смело разворачиваюсь к нему и уже через два шага замечаю, что в створе кедра тянется ровненькая цепочка собачьих следов, уходящая в глубь леса. Понять, в какую сторону шла собака, по ним невозможно, но догадываюсь, что этот хитрец прошел здесь след в след туда и обратно, выдав себя только тем, что во время прыжка сбил кухту на кусте, за который прыгнул прямо с лыжни.

Найти его захоронку под поваленным деревом труда не составило, и вскоре я подхожу уже к зимовью.

— Ну, что? Нашёл? — из открытой двери зимовья доносится голос отца, растапливающего печку.

— Нашёл! — отвечаю я и начинаю снимать с себя лыжи, ружьё и котомку.

Собаки радостно крутятся возле ног и только один Вулкан подозрительно поглядывает на меня из тамбура, понимая, что обмануть ему меня не удалось.

Шпана

— Стреляй его, гада! Стреляй! Надоел своими выходками, сволота! — кричит сзади отец.

Это он о кобеле своём любимом, при общении с которым у него добротой и нежностью начинают лучиться глаза; о том, кто весь сезонный план по соболям, бывало, делал, кто четыре соболя в день, бывало, загонял, кто его на себе в перевал в упряжке вытаскивал и кто прародитель всех наших собак.

То, что он «сволота», я согласен, но стрелять его не собираюсь, лихорадочно обдумывая, что же предпринять…

* * *

Шпана — он и есть шпана. Это же, известное дело — как собаку назовёшь, такой она и будет. Кличку ему не отец давал, а мужики — сенокосчики, что в Деревне летовали. Он его им оставил, когда с рыбалки возвращался, где на речке Панушке у бича Петюрина щенка и приобрёл.

Они с Алексеичем там и приставать-то не собирались, но куда деться, если вышел Петюрин на берег, услыхав мотор, и махнул рукой. Места тут от жилухи далёкие, сотнями вёрст меряются, так что игнорировать никакого человека нельзя — закон тайги ещё никто не отменял. Может помощь какая нужна, а может с людьми, а не с собаками просто поболтать хочется.

А у Петюрина свора ого-го какая! Сохатого сами ставят и сами же положат — хозяину пай для себя отбирать приходится.

В тот раз Петюрин съестного припасу попросил — крупы, там, чаю, сахару — что лишнего есть, а взамен свежей сохатиной побаловал. Понятно, что пропала бы она по лету у него, — холодильников-то в тайге нету, а тут Лексеич с Петровичем на счастье мимо проезжали, так что подфартило ему продуктишек приобресть.

Пока чаи гоняли да мен вели, заприметил отец щенка, из кустов вылезшего. Понравился он ему тем уже, что родова у него знатная, хоть с виду и неказистый.

— Ну что, — сказал, — заберу щенка-то? Вон у тебя их сколько! Пузырь, ну два пусть — будет, с кем-нибудь отправлю.

— Четвертной! Да у меня собаки…! — и полилась хвальба на все четыре стороны.

— Акстись, — сказали мужики, — ты тут в безлюдье умом, видать, двинул. Где это видано, чтобы такие деньги за щенка паршивого отдавать!? Бутылка — красная цена!

— Четвертной! — упёрся хозяин.

— Да ты от нас продукты, считай, даром получил, всё равно прокис бы твой сохатый! — взбеленился Алексеич.

Отец же, прерывая спор, достал деньги и отдал требуемую сумму.

— Чтоб ты сдох! — на прощание сплюнул отцовый напарник.

Сдох Петюрин года через два и собаки его съели — лишь ступню в сапоге оставили.

Всё лето жил щен в деревне, Шпаной, по малолетству, прозванный. Кормёжка у него там знатная была, мужики каждый день собакам варили, да ещё кишочками рыбьими сдабривали. Для щенка отец вертолётом из посёлка мешок крупы передал.

К осени Шпана начал уже собаку напоминать: в холке не шибко чтоб большеват, хвост серпом, башка велика и черна, с белой полосой от лба до носа, грудь широкая, как у бульдога, а зад узковат.

В общем, экстерьер такой, что поглядит на него эксперт какой собачий, — плюнет только и разотрёт. Но понимал Шпана охоту — куда с добром! Тот четвертной в первый же сезон оправдал, загнав шестнадцать соболей. Вот их он только и любил. Бельчонку там какую — тоже найдёт, если любимых нету, а глухаришек лаять не умел, но тут наука особая — не всем собакам доступная.

Копытных на дух не признавал — напорется на след, морду в него сунет — нюхает-нюхает, потом фыркнет и дальше побежал. Медведя лаял, когда других собак поддерживал, а иногда и бросит это занятие — по своим делам подастся. Характер его хулиганистый так на всю жизнь и остался. Забияка был знатный.

Как в Деревню идёшь, так за три версты слыхать, что прибежал уже собачий хозяин Деревни на малую родину, нынешних обитателей её из племени своего строить по ранжиру.

Место там низкое и широкое — далеко слыхать. Мужики-зимовщики уже знают — Петрович идёт! — давай печку подтапливать, еду греть, чаю побольше кипятить. Друзей ни среди собак, ни среди людей у него не было — одна лишь преданность отцу беззаветная и доверие к нему безграничное, которое и любовью-то назвать, кажется, нельзя.

Но придурь у него тоже была! И придурь немалая. Иногда на него находило и он хватал сбитую тобой белку или рябчика и начинал их поедать прямо у тебя на глазах.

— Фу, сволочь! Стой, гад! Нельзя! — на него не действовало. Он спокойно и, не особо таясь, отбегал подальше, ложился и начинал не спеша хрустеть костями, удерживая добычу лапами. Бежать за ним было бесполезно и ты в лучшем случае плевал, матерясь в его сторону, а в худшем запускал в него палкой, подвернувшейся под руку.

После этого Шпана исчезал с глаз совершенно. На путике в этот день он не появлялся, лишь у зимовья можно было его увидеть и то вдалеке, где он делал себе лёжку и лежал, каждый раз пригибая голову, если кто-то смотрел в его сторону. Не подходил к оставленной для него еде и не откликался даже на зов отца.

Наутро, так и не встав за ночь с лёжки, он дожидался, когда охотники отправлялись по чуднице, и стремительно исчезал в том же направлении. Бывало, что убегал он и раньше, и тогда возникала угроза его потерять. Приходилось идти, закрывать в зимовье других собак и определять направление, куда он подался. А он уходил реабилитировать себя в глазах хозяев посредством нахождения соболя. И находил его в этот день! Из-под земли доставал!

Заслышав подходящего к его полайке человека, он с бешеным азартом и радостью кричал на соболюшку, подпрыгивая от чувств и бросая весёлые взгляды, словно говоря:

— Вон он! Вон! Я нашёл его для тебя! Нашёл! Нашёл! — чего с ним в других случаях никогда не бывало.

Он не хватал сбитого соболя, лишь подскочив к нему, внимательно следил, чтобы тот не убежал. Аккуратно, как воспитанная собака, слизывал кровь с головки подсунутой ему для этого добычи и начинал искручиваться-подлизываться, вилять хвостом, умильно крутить головой, преданно глядя в твои глаза, всем своим видом показывая:

— Вот видишь, какой я хороший! Не ругай меня!

И ты склонялся к нему, трепал по загривку и удовлетворённо говорил:

— Молодец! Молодец, сволочь такая!

* * *

— Стреляй! Всё равно старый уже! Ну его на хрен, сторожить нечем, а тут!.. — настойчиво повторяет подошедший отец, но я точно знаю, что в Шпану не выстрелю.

Сторожить ловушки действительно нечем. Тайга в этом году пустая: рябчики прошлой зимой погибли под снегом из-за перепада температур, белки совсем нет и даже кедровки лишь иногда нарушают тишину тайги.

И вот подфартило — добыли из-под Вулкана глухаря, но Шпана его вытащил на лёд реки, на который сейчас выходить опасно, и в двадцати метрах от нас лежит и пытается его жрать.

«Сорок наживок! Сорок!» — бьётся у меня в голове.

Щёлк! — ложится пулька перед носом Шпаны, выбивая лёд, и его брызги осыпают ему голову, но он только жмурится, поглядывая на нас и продолжает своё занятие.

Щёлк! — так, чтобы лёд забил ему ноздри. И он пугается, вскакивает, внимательно всматривается в то место, куда легла пуля, смотрит в нашу сторону — мы начинаем на него кричать и от наших криков он бросает глухаря и скрывается в лесу на той стороне речки.

Я подзываю лежащего невдалеке Вулкана, показываю ему добычу и он приносит её нам так, как будто его всю жизнь учили приносить поноску. 

Прощальный подарок Загре

Малоснежное начало зимы к декабрю обрушилось на тайгу большими снегопадами, враз остановившими всю охоту с собаками. А те, избегавшиеся и уставшие в беспрестанной работе, зримо исхудавшие, истёршие в кровь тыльные стороны голеней ног, вдруг заметно погрустнели. Снег остановил их — не давал больше ходу.

Они лениво выбирались из зимовья, чуть отойдя от него, сладко потягивались, широко разинув пасть и высунув длинный язык, издавали негромкий зевотный рык, отряхивались и убегали по лыжне. Размявшись, возвращались и просились обратно в тепло.

Большой снег изменил и саму тайгу. Она укрылась снежным покрывалом, распухла в своем зимнем одеянии, обросла шубами и шапками, пригнула ветви и кусты, сгладила толстым ковром все неровности на земле, скрыв под ним валежник.

Жизнь в ней сделалась смиренной и потаённой, — по-зимнему тихо начали щебетать синички, в молчании — без цвиков, обследовал кору деревьев поползень, работа дятлов стала глухой и слышимой только вблизи, и даже неугомонные в своём крике кедровки успокоились и приумолкли.

Наступала пора постоянных снегопадов — самого тяжёлого времени в тайге, когда лыжня, раздавленная новым снегом, тонула в нём, напоминая о себе только еле видимым непрерывным приямком, и основным занятием промысловиков становилось ежедневное, тягостно-изматывающее прокладывание лыжни по путикам.

Это тяжело. Очень тяжело! Нет более изнурительного труда в тайге, чем бить лыжню в глубоком снегу.

Ты перемещаешь тело вперёд, одновременно поднимая и полностью распрямляя колено, на манер парадного воинского шага. Как солдат, тянешь носочек ступни с подвешенной снизу лыжей и, опуская сгибаемую ногу, начинаешь, со всё возрастающей силой, втрамбовывать её в снег. Твоё тело перекачивается в сторону поставленной ноги, но вперёд выходит уже вторая и, качнувшись в другую сторону, ты делаешь следующий шаг.

Твои собаки, привыкшие бежать всегда впереди, а не тащиться сзади, толпятся за тобой и, постоянно наступая на лыжи, сдерживают тебя, а ты вынужден прямо на ходу горизонтально махать позади себя таяком, отпугивая их.

Мы собрались все позавчера, как и договаривались, в зимовье на Светлой, а сегодня уже второй день бьём дорогу к своей верхней базе. С неё надо проводить брата к перевалу, — ему пора выходить на работу. Он уведёт собак, а мы с отцом останемся и сделаем ещё один круг перед своим выходом.

Вчерашний ход был тяжёлым, очень тяжёлым, — мы с трудом преодолели треть пути и, бросив рюкзаки, вернулись обратно в зимовьё. Ночью заметно похолодало, но, несмотря на мороз, который перевалил за сорок, с утра отправились в путь все втроём, в сопровождении наших собак — беременной Умки, Вулканчика и Загри.

Всё идёт по давно отработанной схеме — мы с братом прокладываем дорогу, а отец движется следом по готовому пути и поправляет ловушки, сбрасывая с крыш снег, выгребая его под капканами, вынимает из них добычу, заряжает их и подвешивает дополнительную приманку.

Мы уже пообедали, короткий день клонится к вечеру и до зимовья остаётся совсем немного. Чудница всё выше и выше, втягивается в гольцовую зону, но, несмотря на заметный подъём и всё большую глубину снега, идти становится легче. Мы проваливаемся всё меньше, и скоро плотность снега становится такой, что он начинает держать собак, и они убегают вперёд.

Такое редко встречающееся в наших краях явление, особенно в первой половине зимы, радует и нас, и собак. Однако по такому снегу может передвигаться не всякая собака, а только та, которая способна, обуздав свои эмоции, мягко семенить ногами, не делая резких движений, от коих она мгновенно уходит под снег.

Лающего где-то впереди Загрю мы услышали издалека. Он гавкал размеренно и спокойно, вызывая в нас чувство внутреннего удовлетворения от того, что и в таких тяжелых условиях собаки способны ещё кого-то находить. Наши движения ускорились, а разум подсказывал, что он мог найти либо глухаря — тогда надо спешить, либо белку — тогда спешить не обязательно. По характеру лая мог быть ещё и соболь, но по такому большому снегу его догнать невозможно — даже застигнутый на дереве соболь старается прыгнуть и удрать, прекрасно осознавая, что тяжелая собака в таких условиях бежать не может.

Собачьи следы тянутся точно по путику, и мы, доверяя им, безостановочно доходим до того места, где к полайке можно подойти ближе всего, и стягиваем с плеч груз. Судя по следам, Умка с Вулканчиком ушли к зимовью, а Загря развернулся в гору по ночному соболиному следу. Но это для нас ничего не значит, поскольку такое бывает часто, — собака уходит за соболем, и, понимая, что не сможет его догнать, по пути находит белку и начинает облаивать её.

Ещё не доходя до Загри, замечаем, что он лает на огромную, заваленную снегом ель и, не теряя времени даром, с разных сторон, по чистому снегу обходим её, замыкая круг, чтобы определить, кого же он всё-таки нашёл. К нашему удивлению, обнаруживаем, что выходного следа нет, и Загря лает на соболя! Мы не верим ему, по опыту зная, что так не бывает, что соболя сейчас, в такой мороз, на дереве быть не может, что все они, сходив на ночную охоту, лежат в своих тёплых убежищах. А в этой ядрёной ёлке вверху дупла быть никак не должно!

Мы ходим вокруг ели, стараясь что-то разглядеть, но кухта и густые ветви не дают нам этого сделать.

— Смотри, я стреляю! — громко говорит брат и поднимает свою «Белку».

— Давай! — отвечаю я, прикладываясь к своему, готовому к выстрелу ружью, стараясь взглядом охватить всё дерево сразу.

Щёлк! — бьёт пулька по стволу в четверть от вершины и вниз падают перебитые веточки, хвоя и снег.

— Не видно?

— Нет!

— Ну, я ещё раз!

Щёлк! — ложится пулька в самой вершине, но я вновь не вижу никакого шевеления.

— Давай теперь я! Смотри! — кричу брату и, прицелившись по стволу в одну треть от вершины, нажимаю на спуск.

Щёлк!

— Падает! — кричит брат.

А я не понимаю, что там может падать, если я стрелял по веткам и стволу, чтобы просто выпугнуть зверька! И, не убирая ружья от плеча, ловлю мушкой намеренного от нас сейчас сбежать соболя. Но он падает! Падает вниз головой, с раскинутыми в стороны лапками, спиной скользя по веткам и не проявляя признаков жизни. Ещё не доверяя случаю, я подбегаю к нему и вижу, что он угодил точно в вершинку торчащей из-под снега ёлочки и проскользнул между её веток куда-то вниз. Почти не сомневаясь в том, что соболь сейчас выскочит и побежит, я накрываю дырку в снегу своими лыжами.

Подозвав к себе Загрю, аккуратно убираю сначала одну, потом вторую лыжи. Кобель начинает копаться под ёлочкой и достаёт соболя. Обнюхав его и лизнув, он оставляет его мне, а сам отходит и садится в выжидательной позе.

Я поднимаю добычу, отряхиваю её от снега и начинаю внимательно осматривать, не находя повреждений. Соболь чист! Совершенно чист! На нём нет ни крови, ни дырок! Но сейчас разбираться некогда и, засунув добычу за пазуху, мы спешим к своим рюкзакам. Пулька, срикошетив от мёрзлого дерева, попала соболюшке точно в ухо и, повредив мозг, застряла в нёбе.

В зимовье мы с братом весь вечер обсуждаем этот невообразимый с точки зрения элементарной логики случай, пытаясь просчитать возможность такого попадания, даже без учёта того, что, по теории вероятности, соболя на том дереве, в такой мороз быть не могло. В тайге есть масса более тёплых, уютных и укромных мест, чем открытая ветка, на которой соболь лежал весь день в сорокаградусный мороз! И дело доходит до того, что отец начинает на нас ворчать, требуя, чтобы мы это обсуждение прекратили.

Мы ложимся спать, так и не остыв от случившегося, и уже перед самым сном я начинаю понимать, что это просто подарок Загре. Подарок от таёжного бога! Награда за все его труды!

Завтра он уйдёт отсюда, уйдёт навсегда и больше никогда не вернётся. Ему двенадцать лет и он честно отработал свои одиннадцать сезонов. Там, куда я его увезу, он ещё поработает загонщиком и доборщиком, но своих любимых соболей больше никогда не увидит.

Никогда! Это был его последний соболь! И он по праву его заслужил!

г. Иркутск

Альманах «Охотничьи просторы» 

www.hunting.ru

Сибирская охота, интересесный рассказ

Давно задумал я провести рождественские праздники в охотничьей избушке, где можно посидеть у печи, сварить суп из только что подстреленной дичи, добыть пушного зверя, а потом, по возвращении домой, долго-долго вспоминать, как прекрасно было в глухом морозном лесу… В принципе офицеру взять зимой отпуск нетрудно, но у брата Игоря, заядлого охотника, с которым я и хотел осуществить эту мечту, возможности не совпадали с моими. И вот наконец совпали! Как только он сообщил об этом, я тут же вылетел в родную Сибирь.
Сборы начались с вечера. При этом учитывали два обстоятельства. Первое – у брата в тайге, в тридцати километрах от города, не избушка даже, а так – сарайчик, и хоть кое-какие теплые вещи там хранятся, но надо и отсюда брать по максимуму. Второе – эти тридцать километров придётся преодолевать своим ходом, на лыжах, потому рюкзаки должны все же быть подъёмными, хотя кроме одежды туда надо всунуть еще патроны, свечи, крупу, вермишель, овощи, сахар, сухари, сыр… Ведь не на день уходим, и быт наш должен быть хотя бы относительно комфортным…
Когда солнце оторвалось от горизонта, мы были уже в лесу. Собственно, солнце в это время последний раз за утро и увидели: нашли тучи, пошел густой снег. Двигаться, естественно, стало тяжелее, и к обеду я, как пишется, отличник Физической подготовки, почувствовал крепкую усталость. Однако именно тогда, когда глаза уже выискивали место для привала, снег прекратился, засвистели синицы, застучал дятел, а с берега речки, вдоль которой мы шли, взлетела стая рябчиков и расселась на деревья. Мы с Игорем одновременно выстрелили, и две птицы оказались нашими первыми трофеями.
Надо ли говорить о том, как сказалось это на нашем настроении?! А тут еще на нашем пути оказались кусты калины с крупными рубиновыми ягодами, черная черемуха, сладкая, но хорошо утоляющая жажду… Мы тут же пришли к выводу, что начало охоте положено успешное и выпили по крепкому стакану чая за то, чтоб и продолжение у нашей экспедиции было таким же.
Не знаю, то ли не надо было чай пить, то ли надо было выпить что-нибудь покрепче, но дальше все пошло так, как поется в известной песне – «После радости – неприятности по теории вероятности». Сарайчик наш оказался сожженным, находившиеся в нем телогрейки, ватные брюки в совершенно непотребном состоянии валялись вокруг железной печи с длинной трубой.
Конечно, разумнее всего было бы тут же вернуться домой, и так бы, думаю, поступило большинство тех, кто не называет себя гордым именем «охотник». В густом пихтаче у Игоря были припрятаны двуручная пила, топор, гвозди, мы поплевали на ладони, взялись за работу, и к вечеру вокруг печи выросли и стены, и потолок, устеленный лапником.

сибирская охота

Когда в небе загорелись первые звезды, в котелке уже закипал суп с рябчиками и выпускал из носа густой пар чайник. Сытно поужинали, легли спать, а перед рассветом, не сговариваясь, проснулись от холода: жилище, возведенное на скорую руку, тепло, естественно, не держало. Но приехали-то мы сюда не спать, а охотиться, и, наскоро позавтракав, загрузившись капканами, пошли в тайгу.
На чистом, выпавшем вчера снегу все следы местных обитателей были как на ладони. Почти сразу увидели след куницы, тянулся он в сторону дальнего леса, и Игорь рассудил, что ставить тут на нее капкан не стоит. Надо искать кедровник или завал деревьев – там она скорее всего станет сейчас отлеживаться и мышковать. Пару лет назад над тайгой пронесся буран, натворил немало бед, и брат знал, где больше всего лежит сваленных им стволом старых великанов. Пошли туда, и точно: вон она, кунья строчка. Увидели мы, где хищница мышковала, где перебежала на дерево и пошла верховым ходом. Поскольку следы были совершенно свежие, мы решили, что она заслышала нас и потому есть шанс настичь зверька. Это новичку сделать трудно, а мы по сброшенному с веток снегу, по оббитой кухте, по царапинам на коре верно вычислили ее маршрут. Пройдя с километр, услышали кунье цоканье, определили, что прячется она в густой кроне кедра. Чтоб не «разбивать» шкурку, брат поменял патрон на более слабый, я хотел было сделать то же самое, чтоб продублировать Игоря, если тот промажет, но он меня остановил: Не для того, мол, промысловиком значусь, чтоб мазать. И точно: заряд дроби пришелся ей в голову…
В последующие часы мы поставили с десяток капканов, повстречали стайки рябчиков и взяли пять птиц – для еды и привады, больше и не надо было.
Короткий зимний день с охотничьей точки зрения получился удачным, мы вернулись домой, накрыли праздничный «рождественский» стол и пришли к выводу, что вчерашняя беда со сгоревшим домиком случайна, и дальше нас ждут только успехи и радости. Ведь что-то в копилку трофеев должны дать капканы, а сегодня мы видели, что по участку гуляет соболь, и обязательно отыщем его…
Но охотничья судьба непредсказуема. Капканы принесли нам вовсе не те результаты, на которые мы рассчитывали. В один попалась сойка, в другой – белка, к третьему подходил-таки соболёк, но что-то его остановило: то ли качество привады, то ли сохранился запах наших рук или металла. Соболя брать крайне трудно, и когда у вас получается это, радуетесь не только ценности трофея, но и тому, что вы, оказывается, настоящий добытчик. Ведь только тех, кто имеет на своем счету соболя, считают охотниками, получившими «аттестат зрелости».
Мы остались без «аттестата». И даже рябчики нам не попадались. При этом брат обеспокоенно поглядывал на заходящее красное солнце: по его мнению, неудача наша связана с тем, что будет перемена погоды, надо ждать усиления мороза.
Пришли в свой домик, растопили печь, включили приемник – точно, синоптики предупредили, что завтра уже к утру будет под сорок, но под вечер ожидается резкое потепление. А это никак не благоприятствует охоте: зверь не будет двигаться.
Ночью проснулись от… выстрелов. Один, второй, третий… Новичок в тайге мог бы и растеряться, и испугаться, подумать невесть что. Но мы поняли сразу: пришел мороз, стал разрывать деревья. И под эти бабаханья в нас стали выяснять между собой отношения охотничий азарт и холодный расчет. Расчет говорил, что не будет успехов по такой погоде, а азарт давил на эмоции: неужто вы сюда пришли, чтоб в избушке сидеть и на тайгу через дверь любоваться?!
Оделись потеплей, пошли. Но мои лыжные ботинки, покрытые сверху прорезиненными чулками, через пару километров от холода сжались так, что я просто вынужден был запросить пощады и чуть ли не бегом возвращаться в жилье. Здесь растер побелевшие ноги, переобулся в валенки.
А через пару часов вернулся Игорь – с улыбкой во весь рот. Оказалось, в один из капканов попал соболь, да к тому отличнейший экземпляр.
К вечеру, как и было обещано, потеплело, мы, можно сказать, рядом с домом добыли пару рябчиков, так что неблагополучный по погоде день можно было вносить в свой актив.
Поскольку назавтра запланировали возвращение в город, с вечера опять упрятали инструменты, легли спать пораньше, развесит у печи обувь для просушки. Проснулись и… И поняли, что опять нас преследует проклятая синусоида успехов и неудач. Один из ботинок брата, висевший ближе к плите, так ссохся, что нога в него никак не влезала. Пришлось разрезать носок, а потом стягивать его дратвой и изолентой. Игорь горько пошутил: раз утро с неприятности началось, то день удачным должен быть…
А по сути так оно и вышло. По дороге домой, можете себе представить, мы взяли двенадцать рябчиков и двух белок! Мало того, вышли в мелколесье на двух лосей, дистанция до них была вполне убойная, но поскольку лицензий не было, мы лишь проводили их громкими хлопками.
Потом были банька, винегреты, хрустальные рюмки, тосты за нас, охотников… Впрочем, не они запомнились, а сами дни той рождественской охоты, где мы сколачивали избушку, били ноги, добывали птицу и зверя, резали новые кожаные ботинки…
Запомнилось счастье, которое коротко и емко называется одним словом: охота.

Владимир ЛЕСНИКОВ

Для журнала ВОО ОХОТНИК

brief-obozrenie.ru

рассказы, стихи, сказки / Досуг — Деревенский портал

День первый

Как обычно, к утру в избушке посвежело. Покрутившись несколько минут на нарах, Прохор открыл глаза. Рассветало. Нашарив рукой мерно тикающий на столе будильник, он поднес его к глазам и чертыхнулся. В который раз встать пораньше не получилось. Собственно не получилось и пораньше лечь. Почти всегда, за редким исключением, находились какие-то неотложные дела, которые обязательно нужно было сделать, прежде чем улечься спать.

Перечень этих дел был практически одним и тем же, просто по своей значимости и затрачиваемому на них времени, они постоянно менялись местами. Уменьшилось количество дров в поленнице под навесом — топай пополнять запас. Если день был удачным и домой вернулся с добычей, то с одной стороны это приносило чувство удовлетворения, от того что не зря мерял такие нелегкие таежные версты, а с другой, как не крути, добавляло хлопот на вечер. На то чтобы аккуратно снять шкурки, выполнить их первичную обработку и натянуть на правилки для просушки, времени уходило немало. Кроме того приходилось пополнять количество зарядов. Дело это было не очень трудоемким, так как пороховые заряды Прохор готовил дома загодя. Оставалось лишь в заранее снаряженные порохом гильзы, засыпать дробь нужного размера, поверх нее положить прокладку с написанным номером дроби, закрутить гильзу и залить ее парафином. Зачастую приходилось заниматься так же починкой обуви или одежды, ремонтом лыж и креплений к ним. Кроме перечисленных дел, которые приходилось делать эпизодически, имелся вполне определенный круг обязанностей, выполняемых ежедневно. Прийдя домой переодеться в сухое, растопить печку, сходить за водой, сварить поесть себе и собаке и, если к этому не добавилось ничего из вышеописанного, поужинав, блаженно растянуться на нарах и, слушая радиоприемник, строить планы на следующий день.

Мокрый холодный нос, уткнувшийся в щеку, отвлек Прохора от размышлений. Машинально сунув ноги в стоящие около нар обрезанные сапоги, заменявшие собой домашние тапочки, он быстро поднялся и, выпустив собаку, растопил печку. Зачерпнув кружкой воды, из стоящего в углу ведра, Прохор вышел из избушки и огляделся. Светало. В ветвях стоящих рядом деревьев, деловито суетилась птичья мелочь. Саян, так звали четвероногого друга, прервав разметку окружающей избушку территории, подбежал, виляя хвостом, к вылизанной до блеска чашке, и вопросительно посмотрел на хозяина.
-«Успеешь», — добродушно проворчал Прохор и наскоро ополоснув лицо, вернулся в избушку. Поставив на печку котелок, с оставшейся с вечера похлебкой, и чайник, Прохор собрал развешанные над печкой вещички и бросил их на нары. Сменив спальный комплект белья на рабочий, наскоро одев брюки и свитер, он начал обуваться.

Вот уже несколько лет подряд он использавал им самим придуманный комплект, состоявший из обычных полуболоток и, склееных из детской клеенки, просторных чулок, которые надевались поверх брюк и сапог и закреплялись к поясному ремню.Только здесь он по-настоящему почувствовал, как важно иметь сухие ноги. Поначалу он ходил, как и вся таежная братия, в болотниках, на два-три размера больших своего размера, но по мере того как снега в тайге становилось все больше, начинались проблемы. Как аккуратно не стараешься переступать засыпанные им валежины, нет-нет да и зачерпнешь голенищем пригоршню-другую. После нескольких часов ходьбы приходилось разжигать костер, чтобы просушить намокшие сапоги и все то,что в них помещалось. Да и вес у болотников 45-го размера довольно приличный. После восьмичасовых прогулок по очень пересеченной местности ноги уставали зверски.

Облачившись в рабочую форму, Прохор позавтракал, покормил собаку, закинул в рюкзак припасы с продуктами и вышел из избушки. Одевался он довольно легко. Как бы холодно не было, поверх теплого свитера он надевал обычную брезентовую штормовку. Завершал комплект повседневно носимой одежды белый лавсановый костюм большого размера, состоявший из куртки и брюк.

На заводе, где Прохор работал, в такие костюмы одевали рабочих основных цехов и раздобыть их не представляло большого труда. К достоинствам этого костюма можно было отнести такие качества как легкость и прочность, кроме этого по нему быстро скатывался падающий с деревьев снег, он быстро высыхал и служил прекрасным средством маскировки в зимнее время.

Он придирчиво осмотрел крепления, стоявших у стены лыж, и придя к выводу, что они не подведут, Прохор быстро закрепил лыжи на ногах, забросил за спину рюкзак и видавшую виды двухстволку 12-го калибра. Часы показывали начало десятого. Свистнув Саяна, Прохор не торопясь покатил по лыжне, внимательно оглядывая следы, оставленные лесными обитателями. Местность, где охотился Прохор имела характерную особенность: даже тогда, когда снегопада в общепринятом его смысле не наблюдалось, за ночь обязательно выпадала снежная изморозь, которая тонким слоем припорашивала старые следы, что очень помогало быстро реагировать на свежие.
В это утро Прохор решил проверить таежку, в которой было несколько сопок с поваленным сильным ветром лесом. На одной из этих сопок стояла не поддавшаяся напору стихии кедрушка, на которую Саян, периодически, загонял, захваченных врасплох соболишек, мышковавших в окружавших кедрушку завалах.
Прошло не более полутора часов, как Саян, деловито сновавший то по одну, то по другую сторону от лыжни, взвизгнув, резво рванул вниз по распадку. При охоте с собакой строить планы куда и зачем идти дело неблагодарное. Не так давно Прохор, захотев посетить зимовье, где он начинал охотиться, добрался туда только спустя три дня, причем для этого неугомонного Саяна пришлось взять на сворку и спустить его, пройдя более двух третей расстояния, причем на свежие собольи следы, встречавшиеся на пути, приходилось просто не обращать внимания.
Нагнувшись над следом, по которому умчался его неутомимый помощник, Прохор судовлетворением отметил, что его оставил очень крупный кот. Погода была прекрасная. Подбитые лошадинным камусом самодельные еловые лыжи легко скользили вниз по распадку по следам преследующей зверька собаки.
Прошло не более получаса, как впереди послышался лай Саяна. Прохор, уже не обращая внимания на следы, быстро покатил в выбранном направлении, где вскоре обнаружил своего пощника в небольшой кедровой таежке, кружащего вокруг молодого невысокого дерева и нервно грызущего торчащие внизу сухие сучки.
Подойдя поближе, Прохор снял лыжи и, приготовив ружье, стал внимательно рассматривать крону дерева, которая достаточно хорошо просматривалась. Не обнаружив соболя на кедрушке, Прохор вопросительно посмотрел на пса и начал внимательно осматривать рядом стоящие деревья. Ничего не разглядев и на них, Прохор, подняв к плечу ружье, выстрелил. Обычно от сильного звука, хорошо затаившийся зверек вздрагивал и тем самым выдавал себя, но на этот раз ничего подобного не произошло. Прохор выстрелил еще раз. Безрезультатно. Отойдя метров на пятьдесят от дерева, от которого так и не отходила собака, Прохор стал обходить его по кругу, пытаясь найти выходной след соболя. Однако обнаружить его не удалось. Прохор вернулся назад к дереву, открыл рюкзак и, достав флягу с успевшим уже остыть чаем, сделал несколько больших глотков.

Привычка носить с собой крепкий подслащенный чай тоже пришла не сразу. Поначалу Прохор носил с собой котелок и заварку с сахаром, но зависимость от наличия воды стала напрягать и он, прикупив себе плоскую литровую флягу, стал утром наполнять ее горячим чаем с сахаром и носить с собой. Даже когда чай остывал, подогреть его было делом нескольких минут.

Шуршание рюкзака подействовала на собаку магически и она, бросив свое бесполезное занятие, подошла поближе. — Перебьешься, — проворчал Прохор и застегнув рюкзак, приставил его к дереву.
Казавшаяся по-началу такой простой задача, своего решения не находила. Он сделал еще пару кругов, все время увеличивая радиус поиска, но выходного следа обнаружить так и не смог.
» Что же, — подумал Прохор, — сегодня не наш день». Быстро накинув рюкзак с ружьем, он встал на лыжи и неспеша побрел назад. Каково же было его удивление, когда, пройдя около трехсот метров по своей лыжне, он обнаружил на ней не бог весть откуда взявшийся след соболя, с точно таким же размером лап, причем отсутствие следов поблизости, указывало на то, что на лыжню соболь спрыгнул с дерева.
«Ну и профессор» — пробормотал Прохор удивленно почесывая затылок.
Произошедшее можно было расценить только так : почуяв догоняющую его собаку, соболь взобрался на дерево, а затем, перепрыгивая с одного дерева на другое навстречу бегущей собаке, пропустил ее под собой и затаился. После того, как преследователи стали искать его вокруг дерева, на которое он взобрался, соболь еще некоторое время перемещался по верхушкам деревьев, а затем спрыгнув на лыжню, словно издеваясь над охотниками, мерно бежал по ней до того самого места, где началось преследование.
Дальнейший поиск зверька не имел смысла, так как след вел в сторону от избы, а времени до наступления сумерек оставалось совсем немного.

День второй

Утром следующего дня Прохор проснулся на час раньше. Быстро покончив с утренними заботами, он уже в начале девятого стоял на лыжах в полной готовности. Как было запланированно с вечера, он хотел дойти до того места, где они с Саяном прекратили преследования соболя, и попытаться найти его свежие следы. Каково же было его удивление, когда он обнаружил их совсем рядом с избой, причем было видно, что зверек не просто пробежал мимо, а некоторое время бродил в окружавшем избу мелколесье. Размер следа был такого же размера, как и соболя так ловко обманувшего их прошлым днем.
Размеренные стежки следов вели в сторону перевала, однако, некоторое время спустя, круто повернули вправо. Очевидно, услышав бегущего по следу Саяна, соболь изменил свои намерения и длинными прыжками направился в сторону ближайшего распадка. Прохор чертыхнулся. Это не предвещало ничего хорошего. Дело было в том, что два года тому назад сильным ветром были повалены многолетние кедры, росшие вдоль, пробегающего по дну распадка, ручья. Грунт в распадке был каменистый, корневая система лесных исполинов располагалась на поверхности земли, а поэтому первые кедры, которые приняли на себя удар стихии, не устояли. Падая, они увлекали за собой соящие перед ними деревья и в результате этого, весь распадок оказался заваленным деревьями. Завал был более двух километров в длину и около двухсот метров в ширину. Высота завала в некоторых местах доходила до трех метров.
«Безнадега», — уныло подумал Прохор, подходя к знакомому месту, которое он обычно старался обходить стороной. Так оно и вышло. Побродив для очистки совести по завалу, он обошел его по периметру с тайной надеждой на то, что соболь покинет завал и побежит дальше, но выходного следа так и не обнаружил.
Было немногим за полдень, когда Прохор вернулся к избе и, чтобы с пользой провести свободное время, решил сбросить снег с крыши. Эту процедуру он проделывал пару раз за зиму, так как снега в этих местах выпадали до полутора-двух метров высотой. Старые зимовья, по разным причинам оставшиеся без хозяев, просто раздавливало снегом. Изба была низкой и Прохор легко доставал рукой до крыши. Собственно говоря и была она чем-то средним между избой и землянкой, и главную роль в выборе такого варианта строительства сыграл тот факт, что строить ее Прохору пришлось с сыновьями. Старший сын на тот момент окончил девять классов, а младший только семь.

Феофаныч, так звали соседа Прохора по участку, собирался заносить на свое зимовье бензопилу для заготовки дров. Узнав об этом, Прохор договорился с ним, чтобы тот помог навалить ему леса настроительство избы. Однако в назначенное время Феофаныч не появился. После трех часов напрасного ожидания стало ясно, что придется расчитывать только на свои силы. До места на котором было решено строить избу, от основной тропы было еще около полутора часов хода. Учитывая то, что в рюкзаках у них, кроме недельного запаса продуктов были инструменты, гвозди, бензин для пилы и прочие необходимые для строительства мелочи, это время нужно было увеличивать на треть.
Добравшись до места и наскоро перекусив, они принялись за сооружение балагана, в котором предстояло жить в течение всего времени строительства. Небольшая поляна, на которой решено было расположить избу, была окружена густым молодым пихтачем и это существенно облегчило процесс заготовки материала для строительства. Два дня занимались только тем, что валили и разделывали двуручной пилой лес, обрубали сучья и подтаскивали бревна к месту строительства. Несмотря на то, что было начало июля, ночи были холодными и третий день решено было посвятить поискам печки, которую Прохор затащил еще зимой и оставил на склоне у ручья. Печка была сварена из трехмилиметрового железа и имела немалый вес. Доставить ее на такое расстояние, без особых на то усилий, удалось лишь благодаря тому, что к нижней части печки был приварен небольшой лист металла с отверстиями.
Сойдя с электрички, которую знакомые машинисты остановили перед мостом через Крол, Прохор продел в отверстия листа веревку и попробовал тянуть печку по снегу. Он даже не предполагал, что это будет так легко. Печка скользила по следу широких охотничьих лыж и не доставляла никаких неудобств. Некоторое время спустя, Прохор остановился и выгрузил из рюкзака в печку почти все его содержимое. Так он катил печку до самого места. Попотеть приходилось только на подъемах, так как тяжелый груз неумолимо тянул назад. В памяти всплыло содержимое когда-то давно прочитанной статьи. В ней говорилось, что таежники, перемещая грузы по гористой местности аналогичным способом, помещали их в меховые мешки, сшитые в виде конуса, которые не позволяли грузу скатываться назад.
Печку удалось разыскать лишь к вечеру, так как оставлена она была не на том ручье, возле которого начали возводить избу, а на следующем, который находился километрах в двух от места строительства. Следующие два дня занимались возведением сруба : вырубали чашки и пазы, подгоняли бревна и укладывали их на мох. Когда верхний венец оказался на уровне головы, Прохор понял, что с такими помощниками возвести избу нужной высоты будет проблематично. Тогда-то и пришло решение закопаться в землю до уровня, который позволил бы передвигаться по избе не сгибаясь.
Ночевать возле печки стало веселей, но в один из вечеров Прохор понял, что не спасет и она.Быстро собрав вещи они перебазировались в зимовье, в котором Прохор обитал с начала освоения участка. Предчувствие его не обмануло. Проснувшись утром они увидели , что трава, прибитая морозом пожухла, а в умывальнике образовался слой льда толщиной около сантиметра.
За время строительства все достаточно сильно подустали. Руки были покрыты мозолями, ссадинами и смолой. Решение об окончании строительства в более поздние сроки было единодушным.

После того, как снег с крыши был сброшен, пришлось освобождать от него вход в избу и откапывать окно. Завершив уборку снега, Прохор растопил печку и приготовил поесть себе и собаке. После нехитрой трапезы он забрался на нары и анализируя события последних двух дней, пришел к заключению, что сегодняшнее появление соболя около избы, было не случайным. От бывалых таежников ему и раньше приходилось слышать рассказы о том, что зверьки не прочь подразнить, как собак. так и их хозяев. Сэтой мыслью он и уснул.

День третий

Утром третьего дня опять удалось проснуться пораньше. Мысль с которой Прохор уснул, не давала покоя.
» Почему бы тебе не продолжить свои развлечения?» — подумал он, мысленно обращаясь к соболю.
И, в тот же миг, замер в изумлении. След… Снова свежий след, как две капли воды похожий на тот, по которому он бродил вот уже два дня кряду. То, что это был тот же самый зверек не было никакого сомнения, так как след сразу же потянул в сторону того самого завала, где соболю так легко удалось обыграть их днем раньше. Впереди раздался лай собаки, но сразу же смолк. Следы Саяна, которые Прохор рассмотрел справа от следов зверька, указывали на то, что пес тоже разгадал его намерение снова увести их к ветровалу, где он чувствовал бы себя себя в полной безопасности. Громадные прыжки, которыми передвигалась собака указывали на то, что Саян прилагает все усилия к тому , чтобы не дать соболю осуществить его намерения. Пробежав несколько сотен метров по следу соболя и собаки, Прохор понял, что это ему удалось, так как следы резко повернули влево в сторону перевала. Тут же он обнаружил место, где Саян подал голос.
Снег вокруг толстого одиноко стоящего кедра был вытоптан. Как можно было предположить, соболь, заскочив на дерево, не полез в крону, а передохнув и улучив момент, когда собака отвлеклась, снова соскочил на зелю и попытался оторваться. Такое поведение зверька можно было объяснить лишь тем, что он за свою жизнь уже подвергался обстрелу, спасаясь на деревьях, и, по всей видимости, не раз. Двигаясь по следам соболя и собаки, Прохор наблюдал подобную картину не единожды : соболь упорно не желал спасаться на деревьях.
Однако снег был не очень глубоким, а в противном случае у соболя было бы несомненное преимущество в скорости передвижения, да к тому же Саян был мощным высоким на ногах кобелем, и на каждый его прыжок соболю приходилось делать два-три. Ближе к вершине перевала лес стал редеть. Спустя еще некоторое время Прохор услышал звонкий захлебывающийся лай собаки.
Подойдя к огромному разлапистому кедру, вокруг которого бесновалась собака, Прохор отметил про себя, что обнаружить на нем соболя будет не просто. Сделав полный круг вокруг дерева и убедившись в том, что соболь его не покинул, Прохор начал методично обстреливать кедр, пытаясь вспугнуть зверька. До боли в глазах он вглядывался в каждый бугорок, каждое темное пятно на дереве, пытаясь уловить малейшее шевеление в его кроне. Так кружа и обстреливая подозрительные участки, Прохор провел более часа. Тщетно. Зверек затаился и ничем не выдавал своего присутствия. Не помогло и обкуривание дерева привязанной к шесту дымовушкой. В патронташе закончились дробовые заряды. Пополнив их взятыми из рюкзака, Прохор задумался.
В подобных случаях многие охотники, чтобы добыть зверька, либо срубают дерево на котором он затаился. либо залазят на него и сгоняют соболя вниз. Поскольку кедр был устрашающих размеров, оставалось испробовать последнее. Первые ветви, за которые можно было зацепиться были на высоте более трех метров, но зато рядом с деревом, прислонившись к нему, стояла сухая ель, ветки которой начинались с самого низа.
Забросив ружье за спину, Прохор подошел к елке и начал взбираться наверх. Добравшись до места где начинались сучья на кедре, он осторожноперебрался на один из них и продолжил подъем. Неторопливо, стараясь выверить каждое движение, Прохор медленно поднимался все выше и выше. Он прекрасно понимал, что в случае падения с такой высоты, помощи ему оказатьбудет некому, да и вряд-ли она уже понадобится. Преодалев более двух третей высоты, Прохор посмотрел вниз. Было немного не по-себе. На такую высоту, да еще в зимнее время ему подниматься еще не приходилось.
Внизу взвизгнул Саян. Глянув вниз, Прохор увидел, что тот прыжками быстро удаляется от дерева. Очевидно нервы у соболя не выдержали, он спустился по боковым веткам вниз, спрыгнул с дерева и вновь попытался спастись бегством. Выматерившись от досады, Прохор осторожно спустился вниз и присоединился к преследовавшему соболя Саяну.
На этот раз пес не оставил зверьку никаких шансов на спасение и вновь загнал его на дерево. Подошедший на лай собаки Прохор, быстро обнаружил его сидящим на невысоком кедре с обломанной веторм макушкой. Зверек сидел в развилке между толстыми сучками и с любопытством смотрел вниз. Прохор, отогнав подступившее вдруг чувство жалости, поднял ружье и выстрелил. Соболя подбросило вверх и он медленно переворачиваясь, стал падать вниз. Поймав на лету падающего зверька, пес начал яростно трепать его, валяя в снегу.
«Кинь»,- громко крикнул Прохор и подойдя к собаке, забрал у не добычу.
Таких красавцев ему добывать еще не случалось. Это был на редкость крупный кот. Его пушистый, однотонный мех, цвета шоколада, красиво переливался в лучах начинавшего клониться к закату, солнца.

Следовало отметить, что почти весь соболь, заселявший тайгу в этих местах, был именно такого окраса. Цвет меха на его спине почти не отличался от цвета меха на брюшке, тогда как у соболей, обитающих в акватории реки Мина, спинки светло коричневые, а цвет меха на брюшке — светлый или рыжий. В верховьях реки Мана часто встречаются соболя с мехом серо-голубого окраса.

Развязав рюкзак и уложив в него соболя, Прохор достал из пакета кусок колбасы и хлеб и, по-братски, поделился тем и другим с , замершим в ожидании, псом.
«Держи, заслужил», — произнес он и ласково и потрепал по загривку, начавшего уплетать угощение, друга.
Весь обратный путь к избе, Прохор вновь и вновь мысленно возвращался к событиям эти трех последних дней. Дней честного и захватывающего противоборства, с таким достойным противником, над которым, в этот раз, удалось одержать верх.

www.derevnyaonline.ru

Охотничьи рассказы

Охотничьи рассказы

Надо признать, что большинство охотников, выходя на кабана или лося, проявляют огромную неосмотрительность, игнорируя опасность. За многие годы охоты я ни разу не видел охотника, у которого имелась бы при себе переносная аптечка. А если и есть у кого, то в нее не включены эффективные противошоковые и обезболивающие препараты, да и перевязочных материалов, как правило, мало. В девяноста процентах из ста у охотника отсутствует радиосвязь. Мобильные телефоны обычно в отдаленных местах не действуют. На охотничьих базах нет медицинских работников. Наши охотники живут по поговорке: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Между тем, на охоте несчастные случаи не редкость. И следовало бы не просто задуматься, но и принять соответствующие меры. Ведь речь идет о здоровье человека, а иногда и о его жизни. Амуниция, боеприпасы и оружие идущего на кабана или лося должны быть безукоризненными. Ружье следует подготовить к любым, самым непредвиденным погодным катаклизмам.

Счастливый случай

Кабан рысью шел по мелколесью. Когда «захрустело», Митяй, так звали бывалого охотника, принял его на мушку испытанной «тулки» и повел стволами за зверем, высматривая прогалину, где можно надежно выстрелить в секача не опасаясь рикошета от веток.

Сколько кабанов положил Митяй из своей «тулки» за свои сорок три года, сосчитать трудно. Почитай, каждый год по кабану, а иногда и по несколько. Он знал — ружье не подведет и любил приговаривать: «Пулей на сто шагов с гарантией».

Секач тем временем пошел между присыпанных снегом сосенок. Вот и просвет хороший для выстрела. Охотник замер на мгновенье. И, затаив дыхание, плавно потянул за спусковой крючок. Как раз в тот момент, когда клыкастая морда кабана выглянула из­за деревца. Выстрел был хорош. Митяю показалось, что пуля ударила как раз в лопатку. Кабан припал на левую сторону, громко взвизгнул и понесся, взрывая снежные брызги, но явно припадая на левый бок. Митяй, хорошо знавший местность, встал на лыжи, оглянулся на соседний номер, и махнув рукой товарищу, крикнул:

— Попал! Добивать надо — подранок,— и бодро пошел по кабаньему следу на лыжах, держа ружье наизготовку. Раненый секач уходил через поле, кровавя снег, было понятно, что долго он не протянет, рана серьезная. Кабан, тем временем перейдя поле, скрылся в густом ельнике. По следу было заметно, что он теряет силу и слабеет с каждым шагом. Митяй знал, что смертельно раненый секач далеко не уйдет и, скорее всего, будет ждать «погоню» в ельнике. Знал, но шел без тени сомнения, уверенно переставляя лыжи по нетронутому глубокому снегу. Поле кончилось, пошли кусты, затем подлесок, елки, а вот и секач… Как всегда, неожиданно выскочил из ельника и пошел прямо на охотника. Митяй, не сходя с лыж, уверенно взвел большим пальцем курок. Прицеливаться было некогда — раненый зверь набирал скорость, оставалось менее десяти метров. С такого расстояния Митяй промахнуться не мог и бил наверняка. Но надежная «тулка», никогда не дававшая осечек, вдруг не выстрелила… На выстрел из второго ствола не хватило времени, кабан атаковал молниеносно, вложив все оставшиеся силы. Клыком разорвал все, что было на охотнике надето от колена до пояса, и рассек бедро почти до кости. Удар был такой силы, что Митяй отлетел на несколько метров и упал, глубоко провалившись под снег. Лыжи разлетелись в стороны, одна, воткнувшись, торчала из сугроба. Сразу ослабевший секач, шагом прошел насколько метров, и, упершись головой в кусты, повалился на бок.

Подбежавшие бросились один к кабану, другой к Митяю… В зверя для верности была выпущена пуля в голову. Пострадавшего вытащили из­под снега, ножом распороли брючину: рана была глубокая, все кругом — и одежда, и снег — было залито кровью. Требовалась не просто помощь, нужен был хирург. Но, слава Богу, в команде охотников оказался опытный врач. Конечно, не было ни аптечки, ни бинтов, не было ничего, но был специалист. Он­то и не дал раненому погибнуть. Остановил кровь, перевязал бедро подручным материалом, а затем на уазике сопроводил до больницы. Можно сказать, повезло.

Тем временем, охотники принялись разделывать кабана — не бросать же добычу. Сосед Митяя по деревне и хороший его товарищ Николай поднял из под снега двустволку «тулочку», которая лежала в нескольких метрах от места схватки. Обтер ее и осмотрел снаружи: оба курка были спущены. Перегнув стволы, Николай обнаружил там два патрона, один был цельный, другой — стреляный…

— А осечки­то не было.— заключил Николай,— Просто Митяй стрелял не с того ствола, с какого надо было. Он по привычке взвел большим пальцем правый курок и выстрелил уже стреляной гильзой. Это надо же, версту гнался за кабаном, а ружье после первого выстрела не перезарядил. Это уже не осечка, а разгильдяйство получается. Он же не школьник, знает, что с секачом шутки плохие.

Погоня, которой не было

Семеныч поспешил с выстрелом: первым стволом смазал, а вторым ударил в осину. Лохматый черный кабан перепрыгнул через поваленные деревья и пошел в его сторону. Перезаряжать было некогда, нервы у Семеныча не выдержали и, уронив на землю ружье, он изо всех сил понесся по просеке в сторону соседнего «номера» в надежде на помощь товарища.

Паша, обернувшись на выстрелы, увидел, как на просеку выскочил сначала Семеныч и побежал в его сторону, смешно размахивая руками, а затем из лесу выпрыгнул на просеку здоровенный кабан и с разинутой пастью погнался за охотником. Паша отметил, что зверь бежит быстро, так что, земля летит комьями из­под копыт, и скоро может нагнать незадачливого стрелка. Так, размышляя, он то вскидывал, то нервно опускал ствол ружья. Стрелять было нельзя — Семеныч загораживал собою цель. Тогда Павел крикнул:

— Ложись, Семеныч, ложись! — Но тот не подчинился, а резво шпарил по дороге.

Ему показалось, что кабан уже хватает Семеныча за пятки. Паша выскочил из укрытия на просеку и начал орать что было мочи, пытаясь напугать зверя. И уже хотел стрелять в воздух, но тут произошло непонятное…

Кабан догнал Семеныча, но не свалила его с ног, а, обогнув, «обошел» на повороте. Они даже некоторое время бежали рядом на перегонки, пока Семеныч не остановился. Секач понесся еще быстрее по просеке к лесу, не обращая никакого внимания на охотников. Паша, трясясь от смеха, стрелял, почти не целясь. Зверь благополучно скрылся из виду

Заряженное ружье может раз в год не выстрелить

Уже заканчивался сезон охоты. Артем с ребятами двое суток гонялись за секачом. Размер следа говорил о крупном размере зверя. Второй загон заканчивался впустую, зверь шел против всех правил загона. Когда начали «кричать» загонщики, кабан вдруг развернулся и пошел на крик, а не на номера и скрылся в еловом лесу. Следы вели через овраг в самую чащобу. Артем пошел по следу на лыжах. Погода была никудышная, шел мокрый снег, дул холодный, порывистый ветер, бушлат охотника намок изнутри и обледенел сверху. С елок, прямо за шиворот, сыпался снег. Но Артем упорно шел по следу, держа на изготовку «бинельку». Так ласково он называл свое любимое ружье.

Густой ельник перешел в частарь и неожиданно закончился на просеке, по которой лесовозы возили хлысты. Дорога на просеке была достаточно хорошо укатана. Артем огляделся вокруг. След закончился на дороге, метрах в пятидесяти от места, где он стоял сам. По следу он понял, что кабан в два прыжка преодолел просеку и ушел в лес на противоположную сторону. Номера остались слева, и преследовать зверя уже было бессмысленно. Артем снял лыжи и мерным шагом пошел по просеке к номерам. Он шел, опустив голову, смотря себе под ноги, и не видел, что прямо навстречу ему со стороны номеров двигался секач. Крайним в загоне стоял Виктор, он видел кабана со спины, но даже не поднял ружья. Стрелять он не мог, ведь кабан шел точно на Артема, и, выстрелив, можно было попасть в своего друга. Кричать Виктор не стал, чтобы не спугнуть зверя. Тем временем охотник и зверь сближались. Артем поднял голову и остановился от удивления. Зверь, за которым он гонялся целых два дня, спокойно шел прямо на него. Охотник замер, весь напружинившись, и начал медленно наводить на добычу свою «бинельку». Расстояние сокращалось. Оставалось сорок, тридцать, затем двадцать метров.

«Все!» — решил Артем, и. прищурив глаз, нажал на курок. Пуля ударила кабана в холку, полетела шерсть, зверь отскочил в сторону. Потом он, вздыбив шерсть на холке, пригнув морду и выставив вперед клыки, пошел на Артема, который, не опускал ствол и снова нажал на спуск. Спуск щелкнул, но выстрела не последовало, Артем дернул затвор и только тут увидел, что вся казенная часть ружья покрыта наледью. Кабан уже был рядом. «Все, — подумал Артем, глядя на внушительные клыки и разинутую грозную пасть, — этот забодает до смерти!» Вдруг откуда­то сбоку, с рыком и лаем, выскочила лайка — молодой, резвый пес по кличке Шейх. Не мешкая, собака бесстрашно прыгнула на секача и вцепилась ему в ухо. Кабан завертелся, пытаясь сбросить с себя кобеля. Но в это время подоспела лайка Белла, которая вцепилась кабану в ляжку. Снег полетел в разные стороны. Кабан завертелся на месте, брыкался, словно лошадь, пытаясь ударить копытами лайку, а Шейха он старался поддеть клыком. Наконец, зверь стряхнул собак и рванул к лесу и скрылся в чащобе, собаки еще долго лаяли, отгоняя его все дальше и дальше.

Артем стоял на дороге, рассматривая свою безотказную «бинельку». К счастью, все обошлось. Причина отказа Артему была понятна — снег, попавший в затвор, сначала растаял на металле, вода замерзла и превратилась в лед. Покрытые льдом части затвора застряли, и ружье отказало. Перед охотой он не учел погодную обстановку и не потрудился смазать затвор ружья специальным маслом от обледенения.

Вечером, приведя в порядок оружие, Артем долго ругался сам на себя, поминал секача нехорошими словами и никак не мог заснуть. Мешало его охотничье самолюбие и искренняя обида на секача, который, видимо сильно его напугал. Утром он решительно встал, оделся и ушел, с ним ушли обе лайки. Часов около четырех на «буране» егерь притащил секача, Артем добродушно утверждал, что того самого.

А кобеля Шейха, в знак благодарности, Артем после той злополучной охоты две недели котлетами из кабанятины кормил.

Вот и выходит, что и хорошо заряженное ружье раз в год может не выстрелить.

 

ohotnik.net

Рассказ про охоту, описаны быт охотников и пришествия на охоте

Посвящается моему другу – Бикмуллину Анвяру Хамзиновичу 

Знаменитый исследователь Саян Григорий Анисимович Федосеев говорил, что в тайге выживает тот, кто сможет устроить для себя сносное житье-бытье. Что занес к биваку, в чем пришел – с тем и будешь жить и охотиться… На своих двоих много продуктов не занесешь и, если планируешь пробыть в лесу несколько дней, надо уметь пополнять запасы.

В нашей компании готовке пищи уделяется должное внимание. По началу мы готовили пищу на костре. Но заметили неудобство такой готовки. Стали приспосабливать разного рода баки и ведра без дна, что-то вроде мангалов. Сбоку прорубали окна-поддувала, внутри разводили мини костерки, а сверху подвешивали или ставили на решетке котелок или чайник. Дело улучшилось. Дров стало уходить меньше. Не надо было теперь загораживаться от ветра, но от дождя это не спасало. Стали использовать бензиновые «шмели». Потом приобрели и миниатюрные газовые плитки. С ними, конечно, очень удобно, но на 18–20 дней потребуется много баллончиков. Но все-же лучше всего нам понравилось коротать свое житье-бытье в болоте, готовить пищу и сушиться у обычной железной печурки с трубой.

У нас с годами выработался свой рациональный перечень продуктов, которые мы заносим с собой в болото. Расчет при его составлении обязательно учитывает, на сколько дней нашей группе их должно хватить. К примеру, на троих на 25 дней. Это 75 приемов пищи, выражаясь по-военному. Первое – это конечно крупы. Все оставшиеся после сезона крупы мы храним в болоте круглый год в пластиковых бутылках. Пробки у них герметичные, влага не попадает, крупы не плесневеют, зверь пока ни разу их не прогрызал… Какие же крупы берем? Прежде всего – пшено. Греча всегда присутствует в нашем рационе. 

Ею хорошо наедаешься, долго сыт. Рис тоже, хотя он тяжеловат при переноске и требует большего времени для разваривания. Перловка пригодится для охотничьего шулюма из дичи. В него идут желудки и сердца гусей, мелко порубленные тушки уток и куличков. Особенно ароматен шулюм на свежем гусином жиру. Для каш берем овсянку-геркулес и пшеничку. Заправляем сливочным маслом. Масло храним во мху в подсоленной воде. Даже после 25 дней не замечали, чтобы оно становилось прогорклым. Ведь мох – лучший антисептик. Для супов берем и вермишель. 

На каждого по 5–6 банок говяжьих консервов, пакетики супа, бульонные кубики, несколько луковиц, чеснок. На первое время несколько буханок хлеба, сыр, сало, масло, колбаска, рыба копченая. Сухари сушим заранее. Лично я люблю в долгом ожидании налета гусей погрызть ржаной сухарик. Для меня это приятнее любой конфетки или глазированного сырка. Сразу вспоминаю своего любимого героя-исследователя Саян – Григория Анисимовича Федосеева, когда он, оставшись без продуктов в тайге, делился последним сухариком со своей надежной лайкой… Сахар, соль, заварку чая, как и крупы, храним в бутылках у бунгало круглогодично, пополняя ежегодно. Пищу готовит тот, кто оказался в подходящий момент у бивака. 

Режим питания получается такой: в обед – горячая пища: суп или каша. Вечером чаепитие, как правило, из термоса. Утром – опять термос. Бывает и по-другому. Если гусей нет, второй завтрак или ужин подогреваем на железной печке или на газу. Чай всегда с клюквой – витамин С от простуды. Особенно приятен такой чаек вечером, без спешки, когда мышцы «отходят» от дневной нагрузки. С собой берем «подбодрин», по Бикмуллински – конфеты «Му-му» или «Рачок». Так уж сложилось в течение многих лет. Берем только такие. Замечал лично, устав тащиться по болоту в течении нескольких часов и пососав конфетку, второе дыхание приходит быстрее.  

Всегда в запасе с собой и рацион знаменитого охотоведа Капланова: пакетики с какао, сливочное масло, сахарный песок. С ним можно даже при отсуствии продуктов продержаться еще несколько дней. Все содержимое размешивается в кружке и заливается кипятком. Бульонные кубики – это для нас уже настоящий НЗ. Если даже кончатся все продукты, то какую-никакую кашу можно сварить и на бульонном кубике. По крайней мере несколько дней можно протянуть, хоть и не очень вкусно… Рыбные консервы, как правило, не берем. Боимся употреблять их после 2–3 годичного лежания во мху. В 2004 году уже пробовали печь лепешки из пшеничной муки. Лично мне понравилось. Это неплохой выход, когда нету пополнения хлеба. Только надо будет запастись чугунной сковородкой. На алюминиевой все же пригорает…

Убежище

Лучше всего останавливаться в деревянном собственном доме. Но не у всех имеется такая возможность. Да и здесь не все так просто. Поэтому нам приходиться чаще строить свое жилье. В Западной Сибири у нас с племянником построено несколько избушек. От избушки до избушки – день ходу. Постороних там нет. Глухомань. Но в европейской части избушку долго не сохранишь. Приходится строить что нибудь попроще. Делаем каркас из жердей наподобие парника для огурцов. На крыше жердочки настилаем почаще. Крышу желательно укрыть рубероидом. Тогда она не прорвется и от снега. Крыша и стены из брезента или ткани, которыми обтягивают автомобильные фуры. Такое жилье будет надежным и долговечным. Если такого материала нет, приходится обтягивать каркас пленкой, как теплицу. Плохо, что после зимы пленка ломается и приходит в негодность. На следующий сезон надо завозить новую. 

Надежно бунгало, укрытое искусственным войлоком и обтянутое пленкой. Внутри такого жилья ставим железные печки. Трубы у них двухколенные. В разделку из железного листа трубу выводим в боковую стенку. В одном укромном местечке есть у нас и свой чум. Он тоже обтянут брезентом. Вверху отверствие для дыма. Огонь разводим внутри прямо на земле. Сбоку лежанки. Можно конечно коротать ночи и в палатке. Их теперь большое разнообразие. У нас имеется импортная, купольная 3-х местная (с расчетом на двоих) с тентом и тамбуром. Важно, чтобы в ней было не тесно, чтобы она не промокала, чтобы было где разместить вещи. Хорошие палатки дороговаты, их надо стеречь, а после охоты уносить домой. Это нам не нравится, и мы делаем, как правило, стационарные бунгало-шалаши. В болоте очень важно соорудить надежные лежанки. Нижние жерди должны быть достаточно толстыми, чтобы не прогибаться и не оседать в трясине. 

Приходилось, конечно, ночевать и под навесами и под открытым небом. Трудноваты такие ночевки. Прокрутишься всю ночь. Да и рано или поздно заработаешь хронические простудные болезни. Что касается устройства нодьи, то это делается не так часто. Может, только для экзотики. Ну что тут сделаешь! Попала нодья в охотничью литературу и кочует из века в век. Мы ни в Сибири, ни здесь под Питером нодьи не сооружаем. Зачем такая трата времени? Нет ничего проще сибирского таежного костра. На бревно, лежащее на земле, положить концами 2–3 бревна. А вторые концы этих бревен разводятся, чтобы огонь их не лизал… Под утро возможно придется пододвинуть подгоревшие бревна вперед и снова улечься досыпать на лежак под навес… Чтобы костер тлел подольше, можно сверху навалить еще несколько бревен.

Дорогу осилит идущий

Труден путь в болоте: топи, мох, лишайники, грязи. Конечно, болото болоту рознь. Нам приходится охотиться в отдаленном труднопроходимом болоте. Без компаса даже в знакомое болото заходить нельзя. Дело было много лет назад. Однажды при утреннем заходе у товарища не оказалось компаса. Заходили мы с разных направлений и должны были встретиться в определенном месте. Туман стоял как молоко. Солнце подчеркивало его белизну. Придя на место, я стал кричать, вызывая товарища. Ответа нет. Что такое? Ведь он уже должен быть здесь… Подумал и начал выдвигаться ему навстречу. Километра через два услышал чей-то отдаленный крик. Ничего не оставалось, как идти навстречу. И точно, мало того что он не взял компас, так он еще был в коротких резиновых сапогах и, обходя встречающиеся по пути мочажины, сбился с правильного направления. В итоге день для охоты на гусей практически был потерян. 

О слеге я говорил уже много раз. Для ходьбы в болоте она наипервейшая вещь. Во-первых для проверки проходимости участка перед собой, во вторых для сохранения равновесия и, главное, для спасения в случае провала в трясину. Это будет последней надеждой… Она должна быть прочной, легкой, длинной. Уж во всяком случае не должна сломаться, если пришлось навалиться на нее всей массой вместе с рюкзаком… То есть это не легонький посох странника… Это прочная сухостоина длинной метра 2,5. Ходоку по болоту не должны быть свойственны поспешность и горячность. Надо всегда притормозить перед очередной трясиной, реально оценить ее опасность и принять взвешенное решение. Риск всегда должен быть минимальным. Лучше потратить лишние 20 минут на обход, чем решить махануть через непроверенную мочажину…

Плата за терпение

Раннее туманное промозглое утро. Проснулся по своему будильничку. Кстати, хорошая вещь. Не надо крутиться всю ночь, боясь проспать утреннний налет. Но уже несколько дней властвует южный циклон, заперший гусей где-то в Карелии. Никаких звуков. Можно спокойно полежать… Как всегда наметил в общих чертах план сегодняшних действий. Работа всегда найдется. Надо наточить ножовку, поправить профили, оборудовать тамбур в кухне. Достал термос, бутерброды. Можно и позавтракать. И вдруг с правой стороны бунгало грубые гортанные крики гуменников, запрашивающие у моих профилей разрешение на присаду. Отбрасываю полог, передергиваю затвор. Но гуси уже над головой. Трижды стреляю с неудобного положения, не вылезши еще из спальника. 

Темное небо, и результатов выстрелов не улавливаю, хотя близкого падения не было. Черт побери. Надо было не нежиться, а вовремя, как всегда, вылезти из спальника. Ведь перед этим налетом прошло впустую три дня… Зря расслабился. Делать нечего. Экипируюсь, вылезаю из бунгало. Начинаю обследовать участок возможного падения гусей. Подходит приятель. Ищем, ничего не находим. Скорее всего промахи. Еще бы, что это за стрельба такая – лежа. Но вспоминаю Бикмуллина – денек-то осенний пролетный. Жди охотник, жди. У меня неизменное правило: я всегда верю в удачу. Жалкое зрелище – постоянно ноющий охотник, не верящий в удачу. Большое деморализующее воздействие оказывает его нытье на компанию, особенно, когда все голодные, промокшие и уставшие. 

Впрочем, здесь у нас таких нет. Решили до обеда посидеть здесь, а на вечернюю зорьку сместиться ближе к озерам. Почаевничали еще раз вдвоем, затем товарищ ушел к своему бунгало метров за 200. Унылый денек. Четырехчасовое сидение ничего не дало. Вот так. Надо было утром быть более собранным. Однако приятель уже зовет на обед. Не привык я пустым идти к общему обеду. Да что поделаешь. Не мажет только один барон Мюнхгаузен. Только сделал несколько шагов от скрадка, как вблизи опять сильнейший гомон стаи, увидевшей профиля. Прыгаю за скрадок. «Ужо теперь не прозеваю». Налет классический. Строгий клин гуменников. Высота вполне досягаемая, хотя и немалая. Бью первого – падение, второго – промах, третьего – падение. Неплохо для сегодняшнего лентяя. Да и упали почти по направлению хода на обед. 

Подбираю гусей, осматриваю на всякий случай местность в бинокль по ходу стайки. Больше ничего нет. Теперь на обед идти значительно веселее! И после 3–4 шагов – опять накрывает очередная стайка гуменников. Теперь приткнулся только за чахленькими сосенками. Гуси лежат рядом. Плохая маскировка… Снова ровный клин над головой. Два выстрела. Один гусь, кувыркаясь, падает вниз почти возле кухни. Больше бить не стал, далековато отдалились… Подхожу к приятелю с тремя только что добытыми гусями. Все произошло неожиданно и скоротечно на глазах у приятеля. Он говорил мне потом, что смотрел на мои действия как на смонтированное видео, не очень веря в происходящее. Но факт подтверждают три гуменника, лежащие у бунгало на мху. Как по поговорке: «Не было ни гроша, да вдруг алтын». 

Данные материалы были высланы мною Анвяру в январе бандеролью вместе с некоторыми предметами охотничьей экипировки. Но 10 февраля получил бандероль обратно. 12 февраля узнал, что яркая звезда Анвяра Хамзиновича погасла. Увы, но больше не порадует он нас сообщениями о новых охотах в Колбасном болоте. Хотя уверен, что и Там… он не изменит своей благородной страсти.   

Российская охотничья газета Анатолий АЗАРОВ, г. Санкт-Петербург

svastour.ru

Сибирский способ | Друзьям охотничьих скитаний (Невыдуманные рассказы) | Библиотека

 

— О-о-о!.. Хороша-а, медовуха! Душевный напиток. И как, Никит Петрович, ты такого качества достигаешь,- растирал ладошкой живот величественный, как Тарасов дуб, Михал Иваныч.

— Есть рецептик. Дед мой,- плесни ему Владыко Небесный стопочку на том свете, — перед кончиной своей секрет раскрыл, словно жид за чай. А он сибиряк был. Да — а… Сказывал, что у них на Алтае только так ее, родименькую, и ваяют, больше нигде. Будто от самих ермаковских казаков тянется.

— Что ж тут особенного. Медовуху всяк знает. Ее к Татьянину дню даже

в Московском университете варят, — подпустил ежика Пал Захарыч, должно намекая, что и его сын уму — разуму там набирается.

— Не скажи, Паша, знают, да не ту. На Алтае, вишь, и цвет — разнотравье другое, и воздух не наш, и пчела, понимаешь ли, вроде, как, не такая…

— Особенности, та, понятно — о. Но принцип же, принцип…

— А чего, принцип?.. Ты вот на утку приехал и знай себе одно – сиднем сидишь в скрадке, как кол на одном месте… и весь твой принцип. Там, брат, даже в охоте все иначе, по-своему. Да. Приходилось бывать, видел.

Никита Петрович малость помолчал, шевельнул сучком уголья костра. Искры брызнули в черную майну встреч моргающим звездам, но скоро ослабли и, не долетев даже до высоты второго яруса раскидистых сосен, стаяли.

Взялась чудная, прямо гоголевская, ночь. Над Днепровскими плавнями простерлась тишь. Перед закатом, и до того не очень задиристый, ветерок, вконец утихомирился и уснул. Только лунная дорожка чуток еще шевелилась ленивой искрящейся змейкой. Где-то забубнила выпь. За дальним лесом скрипуче перекликались запоздалые цапли. И вскоре покой объял все окрест.

Еще с советских времен, каждый год, как обрежется август, выбираемся мы на водохранилище, именуемое в народе Киевским морем, и недельки по две живем здесь, на «Катькином» острове, рыбача, охотясь и собирая ядреные боровики и маслята. Вообще — то на карте это остров Хильча. «Катькиным» его назвал наш друг в честь дамы своего сердца, не раз с ним сюда приезжавшей.

Собственно, Николай нам его и показал, затащив на открытие сезона. Так и сложилась наша традиция. Хоть каждый из нас знавал и немало иных, цивилизованных мест отдыха, все же для уединения охотничьей компании мы единодушно отдавали предпочтение «Катькиному» острову.

Был он обширен, с множеством излучин, внутренних озер, заток, испещрен косами, поросшими буйным очеретом и камышом, и весь — весь покрыт лесом:

сосняками и ельниками, березовыми рощами и непролазными крепями – настоящий разгуляй для птицы и рыбы. Одних ведь красот охотничьей душе мало.

Но таилась в его лесной глуши и дичь покрупнее: лоси и кабаны облюбовали его

много раньше нас и держались не сезонно, а круглый год, при необходимости легко одолевая вплавь пару — тройку километров до большого берега.

Днем они себя не обнаруживали, следы только и выдавали их присутствие.

Зато ночью мы хорошо их слышали: вздохи, треск сушняка и визг кабанят говорили сами за себя. Одним словом, они нам не мешали, а мы их не трогали. Всем хватало пространства и пищи. Бывало, отойдешь от табора метров на двести и попадаешь на корчевье – подстилка сплошь перепахана, пни подняты, а вокруг белеют обглоданные «кости» трухлявых берез.

Только однажды выперлась к самому кострищу свинья с поросятами, словно черт из ада, и застыла, поводя пятаком. Обомлевшие, мы раскрыли рты. Не дождавшись приглашения к столу, свинья хрюкнула недовольно и семейство сдуло.

Вскоре стала понятной причина ночного визита. С другого края поляны, среди ольхи и осин, доживали свой век покареженные временем груши. До затопления в местах этих цвели прекрасные фруктовые сады. Нынче все одичало и поросло лесом. Плоды, прежде большие и сочные, вывозившиеся на Киевские

базары, сделались хилыми и к осени ковром устилали пожухлый травостой, становясь кабаньим лакомством. С тех пор звери тут и хозяйничали. Однако вежливо.

Теперь же, вот уже неделю, они взялись выдавить нас с обустроенного места. Каждую ночь кабан-трехлеток бесчинствовал в нашем лагере. Началось это с третьих суток природного жития, когда утром Пал Захарыч не обнаружил оставленный с вечера на днище перевернутого ведра только-только початый кусок хозяйственного мыла. Как оказалось, никто его не брал. Не было мыла ни в траве, ни под ведром. Оно исчезло. Зато на песке, рядом с посудиной, наш «Пинкертон» углядел отпечатки…копыт «подозреваемого». Долго смеялись.

Дескать, пошел кабан в баню, не просто поваляться в грязи, а напротив, натурально облагородить свой облик. На самом деле, зверюга наше мыло самым банальным образом, сожрал. Подивились да и забыли.

Следующей ночью секачик лишил нас приготовленной для ухи и зажарки рыбы, покоившейся в том самом ведре, с которого гурман давеча упер мыло. Выпотрошенную, слегка присоленную и притрушенную молодой крапивой рыбу, тать слопал начисто, да так аккуратно, что никто и не услышал.

Стали мы скарб свой на ночь припрятывать: продукты в холодке под лодку, амуницию на сучки. Долгую нодью палим, все одно является. Постреливали перед сном. Только всю ночь напролет бэмкать не станешь – какой тут сон. Форменный террорист…В другое время – засидку сделали б, да и решили проблему. Так, ведь, август. Пуль или картечи ни у кого, да и как ни крути, а без лицензии браконьерство выходит. Да-а. Засиделись мы под Петровичеву медовуху, он и говорит:

— Есть у них там способ большой оригинальности – медведей живьем ловить. Сети, капканы, ямы, колоды – ни, ни…То есть, и их, конечно, используют. Когда же зверя аккуратно взять требуется, чтоб вреда ему телесного не учинить, тогда только этот и годится.

— Что ж за способ такой? Поди, способов этих тыща! Где, какие медведи, там и свой способ,- небось, на испуг, когда мишка под куст от страха садится и бежать не может,- расхохотался Константин Калистратыч.

— В такой ситуации куда побежишь…

— Не-ет, под куст больше охотники бегают, а медведя при том способе…медовухой угощают. На обходительность эту медведь-то и ведется.

Сладкоежка он и есть сладкоежка, отказать себе в этом удовольствии не может.

Там, где он лесные пасеки посещает, ставят под деревом борть, а в нее наливают

медовухи, ну, может, медку чуть больше кладут для сладости. Тут главное выследить, когда медведь к угощению явится. Приглашенье ведь не пошлешь.

Так вот, сидит себе тихенько «угощатель» на лабазе и ждет. Можно, конечно, ждать долго. А чтоб самому не прорасти на дереве – потаск медовый по лесу волокут. С ним быстрей получается. Набредет косолапый на него – считай твой.

Ни за что не сползет, пока до борти не доберется.

— Небось, брехня…Так, уж, и пьет?..

-То-то, пьет…Не оторвать. Прямо «бомж» какой делается. До капли все приберет, вылижет, и борть шпыняет, чего, мол, так мало. Рычит, недовольный.

Посидит маленько, покачиваясь, да и бухается мертвяцки: сам пью, сам лягаю…

Храпит по-настоящему, хоть с пушки пали – куда там Калистратычу…Вот и выходит, что такого способа, кроме как на Алтае, больше нигде и нет.

— Просто до гениальности, если, правда.

— Похмелье медведь встречает уже в клетке. Башкой вертит и ничего понять не может. Водичкой польют бедолагу, тогда и пригорюнится.

— Изверги, как в ментовском вытрезвителе,- возмутился под общий хохот впечатлительный Николай Григорьевич.

Позубоскалили и улеглись.

Дня чрез два, отправились на вечернюю зорьку. На хозяйстве остался Пал Захарыч: ужин сготовить да рыбаков дождаться – обещали рыбки подбросить. Вертались уж по — темному. Но костра на привычном месте было не видать. Он заместо маяка нам служил. Лодки подтянули, а средь деревьев еще темнее, чем на воде – ни зги не видать. Нашли фонарь, и открылось нам мамаево побоище. Одна палатка обрушена. Опрокинутый казан залил кострище, и он жалобно испускал дух: тоненькая струйка дыма, как от дамской сигаретки ниточкой вилась вверх. Где, обычно, жаром пылали угли, из пепла торчали обгорелые рыбьи головы и чернели комки, прежде именовавшиеся картошкой. У самого берега средь осоки блестела чушуей разметанная куча белой разнопородицы. Стол еще хранил следы крепких посиделок.

Нигде не обнаруживался и Захарыч. Мы бродили средь этого разбоя, и самые ужасные картины рисовались в наших мозгах. Раз валялась окрест рыба и варилась уха, рыбаки здесь были.

— Пав — ло — о, ты где — е… — Округа молчала.

— Что тут стряслось?

— Может, подгуляли, да подрались…

— Ну, а Захарыч — то куда мог деться? Не ушел ли с рыбаками для восполнения израсходованного «боезапаса»?

Так гадали мы, раз за разом обшаривая фонарями поляну, теперь походившую не на походный лагерь, а на порушенное бледнолицыми стойбище индейцев.

Николай Григорьевич принялся разводить костер. Беда казалась определенной.

Решили отрядить двоих товарищей проскочить моторкой на рыбстан и там что–либо разузнать о Захарыче. На островах ведь всякое бывало. Случалось, встречались давно разыскиваемые преступники, которые, отчаявшись скрываться, нападали на беспечных охотников, стремясь завладеть оружием, лодкой и прочим имуществом.

Однако, висевшее на дереве ружье исчезнувшего охотника, такое предроложение исключало. У кострища из колоды торчал топор, а на столе лежал его нож.

-Тут что-то другое. Лодка тоже на месте. Не пошел ли он в лес…Там надо искать…

Ночь. Лес. Куда идти, что думать? А мысли пришли самые нехорошие, когда где-то во тьме завозились кабаны: «Не Павлушу ли нашего доедают?»

— Тихо, тихо, — слышали? – зашептал Никита Петрович…- Вот еще…

Теперь и мы, притаившись в тени палатки — кухни, явственно различили что–то похожее на бормотание и хрюкающий храп.

Исходили звуки из–под поверженной палатки, которую никто из нас почему-то не удосужился осмотреть. Наверное, никому и в голову не пришло, что под схряснутым ее куполом может кто–то находиться.

Мы подхватились придать жилищу Захарыча конструктивные формы. Когда свет фонаря проник внутрь палатки, все отшатнулись. В жизни представить нечто подобное можно с трудом. А тут…в палатке, уткнувшись носом в подушку, в обнимку с…кабаном — террористом, в полной отключке дрых…Захарыч.

Перебравший охотник — понятно. Но кабан?..Туша его растянулась на левом боку, лохматой спиной к таинственно исчезнувшему и так невероятно объявившемуся Захарычу.

— Го — го — споди, к — кажись живой, заикаясь молвил Никита Петрович…

— Кто, Захарыч или кабан? – не понял заглядывавший из-за его плеча Николай Григорьевич.

— Тише ты, оба живы. Вишь, бок колышется.

В ответ, словно услышав их шепот, кабан глубоко вздохнул и повертел хвостом.

— Мать честная, это чего ж такое, — обомлел с выпученными глазами Михал Иваныч. – Как он сюда его заволок? Ну — у, блин, зоофилия — я…

Слегка отямившийся и уже, надо полагать, кое-что понимавший, Никита Петрович потыкал в заднюю ногу секачика. Мышцы не реагировали и не сопротивлялись. Нога поболталась в такт движений хворостины, и безвольно затихла.

— В ауте, — уже громче заговорил хранитель медовушного рецепта. Давайте извлекать зверя из палатки.

-Не трожь, — схватил он за руку Михал Иваныча, протянувшего широченную длань к кабаньей голяшке.

— Мертвяк, ему хоть окорок отпили, не почувствует.

— Петрович, а, может, взаправду, костылик ему смастерим?

— Пусть живет. Он ведь сейчас, как бы, беззащитный. А лежачего не бьют. Я бы их так и оставил, пусть бы и Пашка глянул на «сожителя».

— Ты что, он же с «бодуна» инфаркт получит, или заикаться начнет. Как все это жене объяснить? Ну, хоть бы один фотоаппарат на всю компанию…

— Фу — у, крепенько подтопил, алкаш, — откинул пошире полу палатки Михал Иваныч, и было не понять, кого он имеет в виду: кабана или Захарыча.

В палатке стоял густой смрад перегара и кабаньего нутра.

Сначала решили связать кабану ноги, чтоб, не доведи Господи, не вскочил, а уж потом тянуть безжизненную тушу наружу. Аполлон за все время «операции» не шелохнулся, так забрала его медовуха.

Стреноженного кабана отволокли в сторону и лодочным линем привязали к стволу сосны. Павлушке для убедительности экспонат потребуется.

Разбой прибирать не стали.

Утром на запах жареной рыбы выполз кудлатый, что придорожный репей, Захарыч. Неожиданно его, еще не до конца просветленное сознание, пронзила мысль и он с удивлением, спросил:

— Вы тут шо натворили?..

Николай Петрович собрался в ответ разразиться негодованием, но вид Пал Захарыча был настолько искренне непонимающ, что дружный хохот еще больше обескуражил его.

— Чего ржете?

— Глянь — ка, не понимает, — начал атаку Михал Иваныч.

— Иди, помойся, «зоофил» несчастный…

— Кто – о?..

— Известно, кто. Не я же с кабаном в обнимку спал. Вот, оказывается какая у тебя любовь к животным. То-то, ты всегда по кабанам мажешь…Извращенец…

— У тебя, никак, Михал Иваныч, крыша поехала. Какой кабан, какая любовь? Не с похмелья ли?

— Это он мне говорит? – задохнулся, обертаясь за поддержкой к нам, «Тарасов дуб». – Кто недельный запас вчера уничтожил, кто «НЗ» поглотил: я,..они? – наступал на съежившегося Захарыча гигант.

Все указывало на то, что в наших рядах назревает конфликт. Но при магическом слове «НЗ» Захарыча замкнуло. Даже с похмелья, и, быть может, прежде всего в силу этого, он, мгновенно среагировал на ключевую аббревиатуру. Как ни как, «НЗ» составляло полтора литра спирта. Напрягая разжиженную память, бедолага забормотал:

— Ка – бан… спирт…

— Да, кабан, пойдем, покажу…

Зверь тоже очухался, но связанный, лишь только подергался и хрипел, косясь на подошедших людей недобрым взглядом.

— Вот с кем ты обнимался в палатке, а мы, почитай, насильственно ваши тесные отношения прервали.

— В палатке, обнимал?..

Захарыча постепенно охватывал ужас. Он вдруг сорвался и метнулся в кусты.

— Куда это он?

— От позора скрывается, — прочно сел на «конька» Михал Иваныч. – Щас все и узнаем.

— Братцы, а кабан-то, как и не такой, — засомневался в подлинности зверя, пристально рассматривавший его Николай Григорьевич.

-Что значит «такой — не такой», кабан он и есть кабан: щетина, клыки, рыло…

— Да вот щетина больно редкая и какая-то серая. Мож больной?..

— Хрен его маму знает, может и хворый.

За мысом загудели моторы и вскоре из-за островка очерета, похожие на щук, заскользили к берегу две длинные рыбачьи лодки.

— Здоровеньки булы, хлопци, — загудел луженой глоткой рыбацкий голова Карп Некажигоп. – Щось смурной, — Михайло Иванович, горилки нема? Так мы должок привезли. Выбачте, люди добри, трохы учора збаламутились. А деж Павлуша?

— Проветривается.

— А це, нияк звир? Як же ж вы його спиймалы?

— Вот мы дознание и проводим.

— Яке дознання. Це ж, мабудь, Капенков хрячок. Ще навесни втик, тай вин про нього вже й забув. Так мы з Петра калым визьмем, хай за кабанця выставляе. Що, у петлю потрапыв, чи як?..

— Не — е, Карп Семеныч, никаких петель… Тут, похоже, иной способ…

— Якый такый спосиб? Щось не зрозумив.

— У Захарыча о способе хотим узнать.

И тут, для него некстати, вылазит из ельника Захарыч с тазом, в котором мы обычно полоскали овощи, рыбу, мыли посуду, да мало еще для чего можно приспособить такую важную в хозяйстве вещь, как таз.

Теперь и Карп Семеныч испытывал необходимость задать Пал Захарычу несколько врпросов.

— Щось твои друзи таке кажуть, невже ты с кабаном в одному намети спочивав, та його ще й мацав?

— Мы гарненько посыдели, поспивалы, ты уху хлопцям зварил, та й сбирався видпочыты, писля нашего видплыття, а що ж потим трапылось?..

Что случилось после проводов рыбаков — артельщиков Пал Захарыч вспомнить не мог. Только с помощью долгих умозаключений, предположений и

догадок, с ипользованием метода дедукции, мы, в конце концов установили хронологию событий.

Рыбаки народ простой и рыбу охотнее меняют на сугревное, нежели продают.

Отвалили они на нашу компанию килограмм пятнадцать. В ответ Захарыч тоже выкатил на стол. Когда дошло до медовухи, вспомнил о сибирском способе и пока гости горланили «Ты ж мене пидманула».., накрошил в таз буханку хлеба, к угощению добавил объедков, овощей да и залил все разбавленным спиртом, а,

помятуя, что кабан жрет даже мыло, был уверен, что от такой закуски вряд ли

откажется. Таз не далеко унес, почти что на краю поляны и приспособил. Рыбаков провожал уже тяжеловато.

А дальше…Дальше все происходило должно быть так. Пал Захаровича одолел сон праведника, именуемый в народе – отрубом. Костер затлел, припорошенный пеплом. Все в таборе стихло.

Вышедший на кормежку кабан, бродя вокруг лагеря, натек на Захарычеву замануху, которую, видать, и слопал. Вскоре и он пошел куралесить. Не только разметал по поляне рыбу, но, будучи настоящим украинским кабаном, во множестве ее понадкусывал и рухнул, не в пример алтайскому медведю, не сразу. Только вперившись к Захарычу в палатку, и не видя выхода, зверь шмякнулся рядом с ним, обрушив стойки. Так они вместе и отдыхали. Проснись Захарыч раньше – бог знает, что с ним стряслось бы.

Не знали рыбаки и охотники за что пить в опохмел: то ли за мудрых алтайцев, то ли за Захарычев практицизм. По крови не получалось, потому как кабан, звавшийся прежде Борькой, был жив и здоров.

Решили, лучше, все-таки, за сибирский способ.

-А что же это ваш Петро диких кабанов разводит,- решил уточнить Борькино происхождение Михал Иваныч.

— Та ни. Колысь до його свынячого загину заблукав сикач, та й покрыв матку.

Сим, чи висим кабанчикив выныкло. Борька останним був. Не схотив на шкваркы, втик.

Но видно в нем еще оставались рефлексы, сформированные жизнью подле человека, и он без особой робости подходил к человеческому жилью в поисках пищи. Грузиться в лодку кабан не желал, должно быть свобода ему была много дороже корытного пойла.

-Ты бачишь, який гарный спосиб! Сибирский, кажешь? – все пожимал

плечами старичок — рыбак, почесывая за ухом. – Сам пью, с кабаном лягаю…Дивно, кумедно, ей богу…

 

 

 

piterhunt.ru

Ваш комментарий будет первым

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *